Хейзел ушла, но я не выключаю воду. Постепенно приходит ощущение, будто я растворяюсь в потоке воды. Когда она вошла под душ и прикоснулась ко мне, я хотел было выгнать ее. И не только из ванной комнаты – из квартиры. Я еще не готов смотреть ей в лицо.

А потом ее руки, ее целебная близость взяли верх. И я поставил томление выше доводов рассудка, подавил мысль, что нам не суждено быть вместе после всего того, о чем мне стало известно.

Я открыл посылку лейтенанта Маккина шесть дней назад. Шесть дней я думал, как сказать Хейзел об этом, чтобы не сломить; хватит того, что один из нас сломлен. Три дня назад я предложил поужинать вместе во «Флауэрпауэр» и, черт возьми, намеревался выложить всю правду. Хотел рассказать ей о посылке, о том, что я знал Мейсона, но понятия не имел об их отношениях. И не смог. Ни мои руки, ни мой язык не осилили признание. Вместо этого я весь ужин мечтал провалиться сквозь землю. Превратиться в дым, чтобы меня развеяло по ветру.

А тут Хейзел вдруг пришла сама. Прямо ко мне домой. Она не могла не увидеть, какой здесь бардак: пятна крови, рисунки, унылая темнота внутри, – в то время как в дверь стучит весна. Пришла ко мне в душ, намылила, целовала и обнимала меня, словно ничего дороже у нее в жизни нет. Но вместо того, чтобы сказать ей все как есть, я опять промолчал. В который раз!

Теперь отступать некуда. Я должен выйти и рассказать правду. Я больше ни секунды не могу переносить молчание, нечестность.

И только выключив воду, я замечаю, как по щекам текут слезы. Кожа распухла, голова тоже. Тысячи мыслей разжигают боль в груди.

Я выхожу из душа, почти ничего не различая перед собой – настолько густой пар висит в ванной комнате. Вытершись, я повязываю вокруг пояса белое полотенце и подхожу к зеркалу. Локтем протираю запотевшее стекло – и, увидев свое лицо, презираю себя еще сильнее. Не я должен здесь стоять и выйти к Хейзел, а он. Он любил ее еще до того, как я узнал о ее существовании. А она любила его еще до того, как мы впервые встретились.

Мейсон и Хейзел.

Хейзел и Мейсон.

Даже после его смерти мне нет места между ними. Такое чувство, словно я решил обмануть собственного брата. Словно я воспользовался его смертью, чтобы забрать себе его жизнь.

Сколько времени Хейзел провела одна, пока я здесь прячусь как последний трус? Да, я всегда был трусом.

Когда я впервые увидел Мейсона, мне хотелось многое ему сказать, но я не мог заставить себя раскрыть рот. И вот я снова совершаю ту же ошибку. Я ничему не научился, не сдвинулся с мертвой точки.

Наконец взяв себя в руки, я выхожу из ванной комнаты в спальню. И мгновенно жалею, что не остался под душем.

Я застываю на пороге. Хейзел сидит передо мной на полу, прижав кулак к сердцу, а в другой руке держит фотографию. Рядом с ней стоит открытая коробка, присланная командованием базы.

Черт!

Нет-нет-нет.

Мне, должно быть, снится.

Ей нельзя это знать.

Какого черта она вытащила коробку? Я спрятал ее под кроватью, черт побери!.. У меня открывается рот, но, наткнувшись на ее взгляд, я тотчас его закрываю. В ее карих глазах смесь ярости и отчаяния, печали и растерянности. Она держит в руках фото, которое я обнаружил, когда уже хотел убрать коробку. Полароидный снимок сделал один из наших товарищей.

Мы с Мейсоном стоим рядом. На обоих военная форма. Улыбки на грязных лицах. Я помню день, когда было сделано это фото. Мы дежурили по лагерю и бездумно дурачились – прямо бездельники в отпуске, а не солдаты в деревушке, которую могли в любую минуту обстрелять. Мейсон по-приятельски положил мне руку на плечо.

Теперь эта фотография в руках Хейзел, вернувшей меня к жизни. Она вытащила меня из воды на берег, когда я тонул.

– Что это? – спрашивает Хейзел, протягивая фото.

А мне страшно на него взглянуть. Душа кровью обливается от сознания, что мы больше никогда не сделаем еще одну совместную фотографию. Есть только эта. Других нет и не будет. Судьба не отмерила нам больше времени, за что я ее ненавижу пуще прежнего.

– Позволь объяснить, – говорю я жестами, опасаясь, что из головы сейчас вылетело все, чему я научился. Сердце колотится в груди, бьется о грудную клетку, как порывы бури. Кровь шумит в ушах.

Хейзел достает из коробки военную форму своего бывшего парня, и эта картина окончательно разбивает мне сердце. Мне-то казалось, что оно еще выдержит. Хейзел последние месяцы его подлечила, склеила осколки – лишь для того, чтобы я испытал боль еще раз.

– Почему эти вещи у тебя? Что это все значит?

Хейзел прячет лицо в ладонях. Ее светлый пуловер слегка намок на животе – как видно, она плохо вытерлась полотенцем. Волосы еще мокрые, с них по шее стекают капли воды.

– Что это значит, Кэмерон? – кричит она.

Бог свидетель, как сильно мне хочется ее услышать. Услышать ее боль, чтобы до меня дошло, что я натворил, сразу же не рассказав ей о том, что узнал.

Все выученные слова склеиваются в голове в одну темную массу. Я озираюсь в поисках телефона; тот лежит на комоде рядом с моими вещами. Другой способ общения мне сейчас не подходит.

Кэмерон: Мне очень жаль, Хейзел. Я не знал. Поверь.

Хейзел читает мое сообщение и, роняя слезы, качает головой. Несколько слезинок стекают по щекам ей на ноги. Форма Мейсона лежит у нее на коленях. Может быть, его вещи принесут ей хоть какое-то утешение. А также письмо, которое он написал ей перед смертью. Но сначала ей надо осознать то, о чем я знаю уже несколько дней.

– Чего ты не знал? – спрашивает она, бросая на меня пронзительный взгляд. Мне уже известно: когда люди резко выходят за рамки пространства жестов, это означает, что они кричат. Они так показывают, что кричат. Хейзел ничего не произносит вслух, но она кричит на меня, и я это заслужил.

Я отправляю новое сообщение.

Кэмерон: Я не знал, что ты была его девушкой.

Я хочу подойти, прикоснуться к ней, однако Хейзел вскакивает словно в испуге, отшатывается назад, не выпуская фото из рук.

– Ты знал Мейсона, – жестикулирует она. – Ты его знал. Что это все значит? Ты со мной играешь в какие-то игры?

Качая головой, я делаю шаг, однако она с такой силой меня отталкивает, что я чуть не падаю. Если хочет, пусть надает мне пощечин. Пусть отлупит меня, чтобы я очнулся от проклятого кошмара, который не отпускает уже несколько дней.

– Я не играю с тобой, Хейзел, – объясняю я и при этом замечаю, как сильно дрожу. – Никогда не играл.

– Врешь! – Она расхаживает туда-сюда по маленькой спальне, как затравленный зверек. Мне кажется, что стены комнаты постепенно сдвигаются. Окно открыто, но дышать все равно нечем. Весь кислород вытеснила гнетущая тяжесть на сердце, и виной тому – мое молчание.

– Лжешь! Ты знал Мейсона!

Я провожу рукой по лицу, пытаюсь собраться с мыслями, чтобы суметь все правильно объяснить. Но мои собственные слова звучат у меня в голове фальшиво. Я открываю чат.

Кэмерон: Мейсон – мой брат.

Я не могу услышать ее презрительный смех, но хорошо представляю его внутренним взором. Хейзел смотрит на меня так, словно готова задушить своими руками. И я прекрасно ее понимаю.

– У Мейсона не было брата! – шипит она, жестами придавая словам огромную выразительность. – У него не было брата. Я бы знала, если бы у него был брат. У него. Не было. Брата.

Кэмерон: Мейсон сам этого не знал. Поверь мне, Хейзел.

Новые слезы текут по прекрасному лицу, которое я хочу видеть каждое утро, едва открыв глаза. Видеть всю жизнь. Я говорю правду. Мейсон, когда мы встретились, не знал, кто я. Как заставить ее поверить?

– Врешь, – повторяет она. – У него не было брата. Ты не можешь быть его братом.

Хейзел ерошит волосы, впиваясь ногтями в кожу на голове, опускается на пол на колени и плачет так горько, что сцена пробирает меня до мозга костей.

Я тоже опускаюсь на пол, пытаюсь ее обнять, но она отталкивает мою руку. Потом колотит меня кулаками по груди. Удар за ударом, без остановки. Я не мешаю ей, хотя мой организм находится на грани уже несколько дней. Я не сплю, ничего не ем, просто существую. С открытыми глазами вижу сны о войне, лицо Мейсона, его труп. Мейсон повсюду. Когда Хейзел смотрит на меня, я узнаю его в ее карих глазах.

Мой брат преследует меня.

Меня преследует его смерть.

Мне даже приятно получать удары в грудь – они заставляют меня хоть что-то почувствовать. Силы Хейзел иссякают; заметив, что моя грудь покраснела, она снова вскакивает на ноги и начинает формулировать жестами фразы. Слово за словом вылетают с такой скоростью, что я не успеваю следить. Мне очень хочется уловить, что она говорит, но я ничего не понимаю.

– Хейзел, – беззвучно произношу я, глядя на нее умоляющим взглядом. Увы, она меня не слушает. Ее жесты мелькают как пули. Так много неизвестных слов. Столько боли, которую я отчетливо чувствую. Я пишу ей, потому что это все, что мне остается. Пальцы то и дело нажимают не на те буквы, и я даже не пытаюсь исправлять ошибки.

Кэмерон: Пршу тебя не так бысто

Хейзел не читает. Я пишу еще раз.

Кэмерон: Я тебя непгимаю. Пожтуста Хейзел. Говори медленнее

Прочитав мое сообщение, она подходит вплотную, буквально оттесняя меня в угол комнаты, и швыряет мне в лицо всю свою ярость. Я застываю на месте, прирастаю к паркету, сливаюсь с безжизненными предметами обстановки.

– Я тебя не понимаю, – в слезах шепчу я.

Я никогда еще не ненавидел отсутствие слуха так сильно, как сейчас. Хейзел заслуживает человека, способного понять ее горе, исцелить ее, а не добавлять ей страданий.

Она стоит передо мной совершенно выдохшаяся. Глаза подернуты влагой, на щеках следы слез, губы дрожат, ее вид разрывает мне сердце. Ведь эти губы вдохнули в меня жизнь.

И только сейчас она отвечает на мое сообщение.

Хейзел: Помнишь, что мы говорили на занятиях об эмоциях? Как важно уметь читать эмоции человека?

Я, затаив дыхание, киваю.

Хейзел: Тогда читай по моему лицу, Кэмерон. Тебе не обязательно понимать, что я говорю. Ты и сам знаешь, что ты со мной сделал.

Я опускаю телефон, смотрю ей в лицо. Вижу алые пятна на пухлых щеках, тени под внезапно потемневшими глазами. Она все высказывает одним взглядом – каждый упрек, каждое слово. В ее взгляде бушует свинцовое море.

Хейзел научила меня обращать больше внимания на эмоции окружающих. Показала, как читать по лицам. И я сейчас читаю по ее лицу все то, что не хотел бы увидеть.

Она ненавидит меня.

Она проклинает меня.

Ее сердце разбито, и я ничего не могу поделать.

Хейзел вытирает щеки, забирает у меня фотографию Мейсона и сует ее в задний карман джинсов. Когда она хочет выйти из комнаты, я пытаюсь удержать ее за руку, но она отмахивается от меня как от назойливой мухи. Ей невмоготу находиться рядом со мной. Мне и самому невмоготу быть наедине с собой.

– Отпусти, – велит она.

Черт, я не хочу, чтобы она уходила. Не хочу ее отпускать. И все же должен это сделать. Ей нужно время и уединение, чтобы пережить удар. Я немного привык к боли, а для нее рана слишком свежа. Эта коробка – как нож в сердце.

– Хейзел! – Я показываю правой рукой три буквы из алфавита глухонемых – «ЯТЛ». Но она не верит, что я ее люблю.

– Оставь меня, – просит она. И уходит.

Я застываю посреди спальни, прирастаю к полу, не в силах пошевелиться. Когда мой взгляд падает на форму Мейсона, что-то ломается у меня внутри. На этот раз бесповоротно.