Я впервые за несколько лет сожалею, что моим рисункам не хватает цвета. Все они выдержаны в мрачных темных тонах. Моя рука скользит по листу бумаги, выводит очертания, штрихует тени, движется, словно ею управляют дистанционно. Весь пол квартиры устлан рисунками, которые я последние полтора месяца штамповал пачками.

С начала года я ощущаю вдохновение, которое не посещало меня ни разу после того, как я прервал обучение. И не надо ломать голову, откуда оно взялось, – меня поцеловала муза. Причем не один раз. Иногда это невинный поцелуй, как во «Флауэрпауэр», иногда стремительный, как в минуту, когда мы спрятались в сарае на ферме, иногда горячий, когда моя муза достигла оргазма. Хейзел вытащила наружу что-то глубоко зарытое в моей душе.

Я завершаю рисунок городской панорамы, пальцем растушевываю тени зданий, рассматриваю готовую работу. На ней любимое место Хейзел – холм в окрестностях Бомонта с видом на улицы и кварталы города. Но рисунку чего-то не хватает – красочности, настроения, романтики.

Я делаю мысленную пометку на этой же неделе купить краски. В квартире уже несколько недель царит хаос, и мне, черт возьми, это нравится. Зато мои мысли в таком порядке, в каком давно не были. Я все дни провожу одинаково. Встаю, пью кофе, принимаю душ, на пару часов сажусь за учебники, быстренько обедаю, после чего рисую. Три раза в неделю хожу на курсы, которые ведет Хейзел. Однако улыбка на моих губах, которая появляется всякий раз, когда я вхожу в здание бывшего пожарного депо, связана не с моими достижениями. С таким же успехом Хейзел Паркер могла бы читать лекции об отсутствии рвоты у ослов – я бы не отрываясь следил за ее губами. Хоть каждый день.

Вечера мы проводим в городе или у меня в квартире. Иногда к нам присоединяется и слегка действует на нервы своими подколками Эндрю. Он и Хейзел понимают друг друга лучше, чем я мог надеяться. А в некоторые дни с нами бывает мама, и тогда я чувствую, что мы настоящая семья. Всякий раз, когда я начинаю изъясняться жестами, мама чуть не плачет. Я, кстати, стараюсь отучить ее от этой привычки. Пока не получается, но ничего. Я рад, что способен вызвать у нее слезы радости после всех тревог и хлопот, которые ей доставил.

В принципе, у меня есть все, что нужно, чтобы снова встать на ноги. Я рассматриваю готовый рисунок – десятый за неделю – и в итоге откладываю его в сторону. Мой взгляд скользит по работам на полу: какие из них стоит отправить на конкурс? Во мне несколько месяцев шла борьба: я не мог решить, следует ли возвращаться к учебе, после того как я порвал все связи с прошлой жизнью. Но с начала года ко мне вернулась ясность мысли, которую я давно не испытывал.

Мы вместе встретили на ферме и Рождество, и Новый год. Даже не помню, когда семейные посиделки доставляли мне столько удовольствия.

Хейзел прислала фото, на нем она и Скай. Обе сидят в кампусе, готовятся к занятиям на ярком солнце. Я смотрю в окно и лишь сейчас замечаю, что на небе ни облачка. А принимал ли я сегодня душ? Ел ли что-нибудь? Так увлекся, что даже не помню.

Прикрепляю к ответу Хейзел фото моего последнего рисунка. Отложив телефон, достаю из папки белоснежный лист бумаги. Мне еще так многое надо изобразить! В ту секунду, когда уголь касается бумаги, в квартире начинает мигать свет.

После памятного вечернего концерта я больше не выключал световой звонок. Я не выключил его и сегодня, хотя у Хейзел теперь есть ключ от моей квартиры. Я больше не хочу сворачиваться клубком, как еж, и отталкивать людей, которым я дорог. Если я еще порой и ищу уединения, то не по той причине, что полгода назад. Сидеть в четырех стенах меня побуждает творческий дух. По утрам он дает мне пинка под зад, чтобы я не терял ни секунды дневного времени.

Я бросаю уголь и бегу к двери, петляя как заяц, чтобы не наступать на свои рисунки. Звонит не мама или Эндрю, звонит почтовый курьер. Он держит под мышкой большую коробку, вежливо здоровается и просит меня расписаться в получении.

Проводив курьера, я отношу коробку на кухонный остров и достаю нож. Коробка выглядит довольно помятой и потрепанной. Она не разваливается только потому, что обмотана сверхпрочной изолентой. Я не жду посылок и ничего не заказывал.

Повернув коробку другим боком, я ищу адрес отправителя. Прочитав его, сжимаю нож мертвой хваткой. Адрес значится на наклейке, которая, в отличие от коробки, выглядит чистенькой и новой. Посылка отправлена с военной базы «Кэмп свифт» в округе Бастроп, из Остина.

Внутри меня все мгновенно погружается во мрак. Желание купить краски гаснет, как пламя догоревшей свечи. Я смотрю на коробку, и мне страшно, хотя я не знаю, что в ней.

Возможно, всего лишь пара моих собственных вещей, которые я забыл взять. Старая военная форма, какие-нибудь бумаги. И все же я не могу дышать, словно сверхпрочной изолентой залепили мне рот. На лбу выступает пот, в груди растет ужас, втаптывающий в землю успехи последних месяцев. Нет, не в землю – в песок, который я вновь чувствую под ногами. Горячий песок пустыни, сухую горечь, пыль воспоминаний.

Сажусь на барный стул, купленный под влиянием жалоб Эндрю, что ему не на что присесть. Смотрю на коробку как на злейшего врага. Она и есть враг. Я по-прежнему сжимаю нож, но, очевидно, пальцы соскользнули с ручки, потому что на джинсы капает кровь. Кровоточит рана, которую я нанес сам себе, даже не заметив.

Тело глухо к боли, зато дух восприимчив к ней с небывалой остротой. Я понимаю, что чертову посылку надо вскрыть и поставить на этом точку. Она не исчезнет словно по волшебству, не растает в воздухе, как бы сильно мне этого ни хотелось. Выбросить ее я тоже не могу – это не выход. Ее нужно вскрыть и довести дело до конца.

Я собираю остатки храбрости, подтягиваю коробку к краю стола и вспарываю изоленту. Плевать, что повсюду остаются следы моей крови – на полу, ноже, коробке, деревянной столешнице и кухонном острове.

Достаю лежащее сверху письмо. Почерк почему-то выглядит знакомым, только никак не соображу чей. Кто прислал мне посылку по почте, как бомбу с часовым механизмом? Эта бомба взорвет покой, который я впервые за целую вечность начал ощущать.

На конверте написано: «Рядовому Кэмерону Хартли».

Я открываю конверт ножом и вытаскиваю сложенный пополам лист бумаги. Нож со звоном выпадает, забрызгав моей кровью посуду в раковине.

Уважаемый рядовой Кэмерон Хартли!

Надеюсь, что у вас все хорошо и вы после службы успешно вернулись к повседневной жизни. Я высылаю вам личное имущество рядового Ланкастера. Задержка вызвана тем, что оно по ошибке оказалось на базе в Калифорнии. Мы приносим извинения. Среди оставленных им предметов есть записка с просьбой отправить в случае его смерти эту коробку вам, чтобы вы разослали его письма родственникам.

Возможно, вы захотите посетить нашу базу в Остине. Мы охотно с вами встретимся.

Еще раз благодарим вас за образцовую службу.

С приветом,

Я перечитываю эти строки снова и снова. «Имущество», «предметы», «в случае смерти»… Комкаю письмо в окровавленном кулаке и закрываю глаза. Хочется заорать. Заорать так громко, насколько позволят мои заржавевшие голосовые связки. Но что толку, если человека, кому адресован мой крик, здесь нет?

Последние четыре месяца я пытался оградить себя. Продолжать жить как ни в чем не бывало. Огромной глыбой наваливаются угрызения совести: как я осмеливался думать, что жизнь входит в норму? Его в этой жизни больше нет, а все жуткие подробности остались.

Я роняю письмо; ладонь будто облили кислотой. Вся посылка – разъедающая кислота. Он сам хотел, чтобы его вещи передали мне, чтобы я нашел его родственников, о которых мы никогда не говорили. О них слишком тяжело говорить, когда ум терзает неизвестность. Ведь ты не знаешь, суждено ли выжить.

У нас был уговор. Война не должна проникнуть в наши дома. Их нужно оградить от пепла, крови и смерти. А теперь я должен нарушить уговор и найти людей, которые его потеряли. Как потерял его я.

Зачем он это сделал? Почему выбрал меня? Я жалею, что не оказался на его месте. Я тысячу раз об этом жалел. В каждом кошмаре. Это чувство разъедает легкие словно паразит, пробирается к сердцу, заставляя его давать сбои.

Я понимал, что остались какие-то вещи, однако рассчитывал, что их давным-давно отправили семье. Что он распорядился отослать их родителям. Но посылка стоит передо мной как немой укор.

Ты думал, что сможешь жить как ни в чем не бывало? Что найдешь свое счастье? Какой ты наивный и глупый, рядовой Хартли!

Зная, что лежит в коробке, я тем более не могу успокоить дыхание. Я внутренне дрожу, хотя внешне превратился в соляной столб. Нельзя не исполнить чужое последнее желание. И я, конечно, исполню. Я бы отдал за него жизнь, не моргнув и глазом. По сравнению с этим передача пары писем – сущие пустяки.

Оглушенность проходит, дает о себе знать порез. Чтобы остановить кровотечение, я перевязываю руку кухонным полотенцем. Затем вновь открываю коробку.

Первой мне попадается чистая сменная форма. Я стараюсь не смотреть на бирку с именем; оно преследует меня не один год. Это имя существовало и отбрасывало на меня тень еще до того, как я встретился с его владельцем. Оно сопровождает меня с пятилетнего возраста. Оно было рядом со мной в детстве, юношестве, во время учебы и начальной боевой подготовки в армии. Было рядом в бою.

Я достаю форму и откладываю ее в сторону, стараясь не запачкать кровью. Может быть, его родители захотят оставить ее себе. От одной мысли, что мне придется предстать перед ними, рот снова заклеивает воображаемым скотчем.

Предстать перед ними…

Качая головой, гоню от себя печальные мысли и достаю из коробки один из конвертов. На нем мое имя. Часть меня желает немедленно вскрыть конверт и впитать обращенные ко мне последние слова. Другая, более сильная часть желает никогда его не открывать из страха, что написанное сделает со мной.

Я кладу письмо поверх военной формы и достаю следующий конверт. На нем печатными буквами синими чернилами выведен адрес родителей. Он не знал, что этот адрес мне знаком с нашей первой встречи. Я трусил признаться и так и не решился это сделать.

Можно подумать, что солдата просто распирает от храбрости, раз он согласился служить в армии, зная, как часто развязываются войны.

Но я прямая противоположность. У меня нет храбрости – одна трусость.

Я кладу письмо для родителей на письмо, адресованное мне, и снова заглядываю в коробку. Последний конверт, вероятно, предназначен для его бывшей девушки. Из-за нашего уговора он никогда о ней не рассказывал, но не мог окончательно скрыть, что между ними не все гладко. Я знал, что он порвал с ней, написав письмо. Он писал его, когда я сидел поблизости.

Прочитав на конверте адрес девушки, которая помогала ему выстоять, я испытываю страшный шок.

Я вижу прекрасное имя девушки, в которую влюблен. Вижу ее лицо. На конверте – адрес, где я последние месяцы чувствовал себя как дома. Он написан синими чернилами на кремовом конверте.

Мое сердце отказывается работать. Глаза застилают слезы, и дрожь, которую до этого я чувствовал только внутри, прорывается наружу, охватывает плечи, руки, пальцы. Полотенце на правой руке пропиталось кровью. Порез жутко болит, но рука с письмом болит сильнее.

Я не верю своим глазам.

Не хочу верить.

Мысленно возвращаюсь к нашему первому свиданию на холме, когда она заметила мой шрам и спросила, откуда он. Помню, как сильно она вздрогнула, когда я сказал, что получил его на войне. Она потеряла парня; она целовала его на том самом месте, любила его. Любила, потеряла – и не забыла. Я тоже его любил, потерял – и не забыл.

Держа в руках письмо для Хейзел, я жалею, что появился на свет, жалею, что не могу прокрутить время назад и выключить световой звонок, чтобы посылка меня не нашла. Эта правда должна была умереть в песках Афганистана. Однако теперь она здесь, и я не могу от нее отмахнуться.

Не в состоянии больше выдерживать боль, я опускаюсь на пол. Сижу между кухонным островом и раковиной среди пятен собственной крови и укачиваю себя как ребенка, которому приснился страшный сон. Именно так и произошло. Страшный сон, разбивший все последние месяцы моей жизни.

Я все еще смотрю на письмо, адресованное Хейзел.

На ее имя, написанное его рукой.

На адрес фермы, где он бывал задолго до меня.

Хейзел принадлежала ему.

Ее сердце принадлежало ему.

А я ни о чем не подозревал.

Внезапно мне становится ясно, как ей удалось вернуть меня к жизни из мертвых. Откуда с самого начала взялась эта связь, это ощущение понимания друг друга. Боль в ее карих глазах казалась похожей на мою, потому что нас, хотя мы этого не знали, объединяла одна и та же потеря.

Ее первая любовь погибла. Погиб парень, за которого она хотела выйти замуж, с кем хотела завести детей. Он порвал с ней, потому что боялся возвращения.

А я? Я потерял в аду не только слух и способность говорить, я потерял намного больше.

На моих глазах погиб мой младший кровный брат.

Мейсон.