Теплая вода гладит мои голые ступни, щекочет между пальцами ног; у меня вырывается счастливый вздох. Золотой свет делает сцену идеальной. Я стою босиком на пляже, в лицо светит заходящее солнце, ноги ласкают волны.

Но чем больше я сосредоточиваюсь на этих ощущениях, тем больше понимаю, что все это лишь сон. Меня не целуют лучи заходящего солнца, и под ногами не плещется вода. Я устало поднимаю веки. Вместо солнечного сверху льется теплый свет гирлянд. Я постепенно вспоминаю, где нахожусь. В сарае. С Кэмероном. После первого секса, чертовски прекрасного секса, при воспоминании о котором у меня учащается пульс. Когда Кэмерон предложил помощь с организацией распродажи, я и представить себе не могла, что между нами произойдет вечером.

Соломенный настил не самое удобное ложе, и все-таки я не могу себе представить более прекрасного места. Тело Кэмерона накрывает меня словно одеялом, создавая ощущение защищенности.

Что-то влажное опять касается моих ступней. Я протираю глаза. При виде преданных карих глаз ослика меня разбирает смех. Пабло стоит перед нашей импровизированной постелью и азартно лижет пальцы моих ног, словно он не осел, а собака. Я, хихикая, подтягиваю ноги, одновременно освобождаясь от объятий Кэмерона. Перед тем как задремать, я надела трусики и рубашку Кэмерона на тот случай, если в сарай заглянет Джейми или дедушка. Кэмерон надел джинсы, но торс остается голым.

– Лучше тебя будильника не сыскать, Пабло.

Погладив ослика утром, я к нему больше не подходила. Пабло вместе с лошадьми провел весь день на выгоне под присмотром Джейми.

Осел фыркает в ответ, и в воздухе разлетаются мелкие брызги. По-своему мило.

– Ну что, красавчик?

Я сажусь, вытягиваю слегка затекшую шею и чешу загривок Пабло. Осел прижимается головой к моей ладони, я утопаю в его бездонных глазах. В который раз в голову приходит мысль: как можно считать животных бездушными тварями? Когда я заглядываю в глаза животного, вижу не только выгоду, которую из него может извлечь человек. Я вижу эмоции, вижу инстинкты, вижу так много любви, что она подчас не умещается в моем сердце. Вот почему я боготворю дедушкину ферму.

– Хорошо провел день, а?

Прислоняясь лбом ко лбу ослика, я тереблю пальцами короткую шерстку. Пабло снова фыркает, уже другим тоном. Я смотрю на него, вскинув брови, и улыбаюсь, заметив, что он смотрит на моего спящего спутника.

– Этого никто не мог предсказать, – говорю я, ощущая в душе покой, от которого совершенно отвыкла. В эту минуту у меня есть все, что мне нужно: мои питомцы, Кэмерон, дедушка, Джейми.

Пабло раньше меня замечает, что кокон уюта что-то нарушило. Он наклоняет голову к ногам Кэмерона, принюхивается. Наконец толкает лежащего носом, и Кэмерон издает какой-то звук. Не ослышалась ли я? Может быть, я еще сплю?

Я испуганно оборачиваюсь к Кэмерону и вижу, что он дрожит. У меня внутри тоже начинается дрожь. Дрожит мое сердце, дыхание, мысли. Неладное заметил не один Пабло, я тоже вижу, что Кэмерону снится кошмар. Он мотает головой из стороны в сторону, прекрасные черты лица исказила боль. На лбу выступили капли пота, Кэмерон корчится всем телом. Мне становится страшно. Я поспешно подползаю ближе, кладу ладони на его широкие плечи и трясу, но он не просыпается, а приоткрывает рот, и я внутренне напрягаюсь.

– Нет!

Первое слово, произнесенное Кэмероном в моем присутствии, впитало в себя всю боль мира.

– Прочь! Прочь отсюда! – кричит он.

Я снова трясу его, чтобы наконец разбудить. Такие же кошмары были у Мейсона. Сколько раз он просыпался ночью оттого, что как резаный кричал, призывая своих товарищей? Сколько раз я обнимала его, пока он в изнеможении не засыпал? У меня сердце разрывается, когда я думаю, что в последние месяцы службы рядом с Мейсоном не было никого, кто помог бы ему преодолеть кошмары.

– Вы не слышите? – хрипит Кэмерон, корчась в судорогах. Я сажусь на него и беру его лицо в ладони. Оно пылает жаром, как от солнечного ожога. Только этот ожог гораздо хуже, реальнее, глубже.

– Кэмерон, – шепчу я, зная, что он меня не слышит. Зато может почувствовать. Должен почувствовать, понять, что он не брошен. – Кэмерон, проснись!

Я снова трясу его, глажу его разгоряченные щеки, видя притаившуюся внутри боль, которая, воспользовавшись моментом, нашла себе выход. Мы провели вместе всего два вечера, и оба раза он засыпал безмятежно, как ребенок. Но сегодня что-то пошло не так. Я опять невольно вспоминаю минуту отчужденности, наступившую после моих слов о том, что из него получился бы хороший старший брат и что я люблю его. Кэмерона словно подменили. С ним что-то произошло, чего я не могу понять, потому что он ничего не рассказывает.

Кэмерон резко вздрагивает, как будто рядом с сараем разорвалась бомба, и распахивает глаза.

– Ш-ш-ш, – успокаиваю я его, поглаживая по лицу. Черты Кэмерона постепенно расслабляются, но затравленное выражение в глазах не проходит. Словно его кто-то преследует. Этот кто-то – его собственное прошлое.

– Хейзел, – произносит он беззвучно.

Я впервые услышала его голос, пока он спал. И хотя не раз желала, чтобы он что-то сказал, в эту минуту не успела сосредоточиться. Я до сих пор не знаю, какой у него голос: теплый или холодный, глухой или звонкий. Я услышала только боль, принявшую форму слов.

– Ты со мной, – шепчу я, зная, что он прочитает мои слова по губам. – Ты в безопасности.

Кэмерон еще несколько секунд собирается с мыслями, затем кивает. Как будто лишь сейчас понял, что опасность миновала, что он не на войне.

Я наклоняюсь, бегло целую Кэмерона в губы и прячу лицо у него на груди. Он кладет руки мне на спину и прижимает к себе с такой силой, что мне почти становится больно. Но я терплю, потому что хочу быть его опорой. Устроившись рядом поуютнее, я наслаждаюсь вновь обретенной близостью. Мои пальцы выводят узоры на голой груди Кэмерона. Приложив к ней ладонь, я чувствую, что его сердце бьется намного спокойнее. Опасность миновала.

Пабло между тем отошел в дальний конец сарая. Мы лежим, взявшись за руки, одни. Над головой – гирлянды, под нами – тонкое одеяло.

Я могла бы так лежать целую вечность, но, когда дверь сарая открывается, мгновенно вскакиваю на ноги. Хотя мы с Кэмероном наполовину уже одеты, любой, кто решит заглянуть сюда, быстро поймет, что к чему.

При виде мордашки брата все, что я только что чувствовала – страх, беспомощность, – сняло как рукой. Джейми держит в левой руке несколько прутьев, а в правой – пакетик зефирных пастилок.

– Что вы здесь делаете? – спрашивает он у меня.

Кэмерон поднимается за моей спиной:

– Мы здесь…

Черт, что ему сказать?

– …играли, – заканчиваю я жест.

Брат приподнимает брови. Конечно, он нас раскусил. Все-таки он уже не маленький глупыш, которого легко обвести вокруг пальца. Будь он помладше, уловка, возможно, сработала бы, однако в следующем году ему исполнится одиннадцать лет. В который раз я задаюсь вопросом: куда утекает время?

– Вы закончили свою игру? – спрашивает Джейми. Я замечаю, что у него краснеют щеки. Джейми чувствует себя так же неловко, как и я. – Мы с дедушкой хотим разжечь костер. Вы придете?

Мысль о костре, вокруг которого сидят три самых близких мне человека, быстро вытесняет воспоминания о кошмаре Кэмерона.

– Мы сейчас, – обещаю я Джейми. Как только он выходит, закрыв за собой дверь, я поворачиваюсь к Кэмерону. Он как раз надевает обувь. Я снимаю и протягиваю ему его рубашку, чтобы одеться в свои собственные вещи.

Одеваемся молча. Молча не потому, что между нами пробежала черная кошка, а потому, что просто не о чем говорить. Кэмерон во сне провалился в ад, который, к счастью, мне неведом.

Одевшись, я беру его руку, сплетаю пальцы и привстаю на цыпочки, чтобы поцеловать. Характер поцелуя изменился. В нем меньше отчаянности, меньше страсти; он долгий, спокойный, но от этого не менее прекрасный. Оторвавшись от Кэмерона, я заглядываю в серые глаза.

– Ты снова в порядке? – тихо спрашиваю я, трогая влажные после кошмара пряди его волос. Он кивает, однако я не уверена, что ему можно верить.

• • •

Покинув сарай, мы с Кэмероном идем на выгон разжигать костер. Деревянные скамьи поставили здесь давно, когда я еще была маленькой девочкой, и, хотя они порядком обветшали, все еще исправно выполняют свою функцию. Обстановка вечера возвращает меня в детство, как будто мы перенеслись в него на машине времени. Не хватает только бабушки. Я уверена, что она полюбила бы Кэмерона, и от этой уверенности становится радостно на душе.

В ясное звездное небо от костра поднимаются яркие искры. Дедушка достает укулеле, берет первые аккорды. Я только сейчас осознаю, как сильно мне недоставало этих вечеров у костра. Джейми забирается к деду на колени. Мальчик всегда это делает, хотя давно уже не карапуз. Укулеле надо бы настроить, но мне ни до чего нет дела. Все и так хорошо.

Кэмерон тоже сажает меня к себе на колени и кладет подбородок на мое плечо. Мы до отвала наелись жареных зефирок. Один дедушка к ним не притронулся. Он сегодня и так съел много пирожных и должен следить за уровнем сахара в крови. На земле лежат обгоревшие прутья, рядом валяется пустой пакетик со сладкими крошками.

Разогревшись, дедушка начинает играть «Последнее Рождество». Я раскачиваюсь, сидя на коленях у Кэмерона. Как жаль, что он и Джейми не слышат музыку. Закрыв глаза, я наслаждаюсь дедушкиной игрой и громко подхватываю припев. Дедушка подмигивает мне и не сбивается с ритма, несмотря на мое неуклюжее песнопение.

Сидя у костра, мы думаем о наступающем Рождестве, провожая прекрасный день.

Кэмерон гладит рукав платья, которое теперь стало моим любимым. Я поворачиваюсь к нему, показывая, что я пою, и кладу его руку себе на грудь. Кэмерон говорил мне, что очень хотел бы услышать мой голос, но сейчас тоска в его глазах на время пропала. Эти глаза, вероятно, видели столько горя, что мне невозможно представить.

Чем дольше я сижу у него на коленях и пою за всех нас, тем сильнее становится желание еще раз услышать голос Кэмерона, чтобы запечатлеть его в памяти во всех подробностях.

Песня подходит к концу, начинается новое время. Новый отрезок моей жизни, возвращения которой я тщетно ждала последние несколько месяцев.