Вот уже двадцать лет в последнее воскресенье перед рождественскими праздниками наша семья устраивает на ферме небольшую распродажу, где мы продаем домашний ежевичный ликер, глинтвейн и всякую всячину. Мы с Джейми раз в год, обычно после Дня благодарения, избавляемся от хлама в своих комнатах и выкладываем, как на блошином рынке, книги и компакт-диски, чтобы они нашли себе новых владельцев.

Раньше бабушка вязала каждый вечер, сидя у камина. Теплые свитера, пестрые шарфы, стильные шапочки, носки, накидки на кресла – она все умела. Мы продавали это добро, а выручку пускали на закупку корма для животных или мелкий ремонт хлева и конюшни.

Еще будучи сопливой девчонкой, я начинала волноваться перед наступлением Рождества, когда на ферме планировалась распродажа. С тех пор ничего не изменилось. Дедушка и бабушка хорошо знали не только хозяев соседних ранчо, но и многих друзей, регулярно приезжавших из города за куриными яйцами. Поэтому в последние годы двор фермы регулярно наполнялся добрыми людьми, и после смерти бабушки я твердо решила продолжать традицию. Поэтому я сегодня встала до рассвета и приступила к последним приготовлениям. Хотя за прошедшие недели я нашла немало «лишних» вещей, сейчас сижу на чердаке дедушкиного дома и роюсь в покрытых пылью ящиках в поисках еще чего-нибудь, пригодного для продажи.

Последнее время дают о себе знать текущие расходы на содержание фермы, и сбыт для меня сегодня важнее, чем обычно. Как правило, выручка от подобных распродаж занимает последнее место в наших планах, а гораздо важнее встречи со знакомыми и рождественское настроение. Однако опасения, что нам скоро не хватит средств для обеспечения питомцев, давит на сердце тяжелым грузом. Порой на чердаках можно обнаружить самые неожиданные сокровища, и вот я уже два часа перерываю коробку за коробкой.

Увы, коробки набиты газетами, настолько старыми, что их уже невозможно прочитать, и отбракованной дедом с бабкой посудой, которая больше никому не пригодится. Я переползаю к деревянному стропилу и пододвигаю к себе очередную коробку. Смахнув пыль с крышки, приподнимаю ее и вскрикиваю от радости, обнаружив бабушкины вязаные вещи. Я-то думала, что мы уже продали все, что было сделано ее добрыми руками. Выкладывая содержимое коробки на пол, я сияю наперегонки с солнцем, которое через маленькое чердачное окно освещает танцующие столбы пыли.

– Смотри-ка!

Я так углубилась в мысли, что не услышала, как на чердак по лестнице поднялся дедушка.

– Я давно искал эту коробку, Орешек. Где ты ее нашла?

На дедушке, как положено для воскресного утра, пижама в клеточку и любимые «ослиные» тапочки.

– Пряталась за старым барабаном от стиральной машины. Я понятия не имела, что бабушка вязала платья, – говорю я, поглаживая мягкую шерсть.

– Она связала его для тебя. Хорошо помню, как это было. Ты заканчивала школу, и она приготовила подарок.

Я рассматриваю платье ягодного цвета, и у меня текут слезы. Длинные рукава, довольно смелый вырез спереди и еще один откровенный сзади. Какая чудесная вещь! Я раньше не видела ничего подобного. Настоящее вечернее платье, только из шерсти, мягкое и удобное.

– Почему же она мне его не подарила? – Я похлопываю ладонью по соседней коробке, предлагая дедушке присесть. Он принимает приглашение и с улыбкой смотрит на платье. Судя по выражению лица, им завладели воспоминания.

– А как ты думаешь? Ты в то время была почти еще ребенком. Бабушка немного ошиблась со схемой. Хочешь знать, что она сказала, когда увидела готовое платье?

Я с готовностью киваю – любую подробность, связанную с бабушкой, я впитываю как губка. После ее смерти я не раз жалела, что не забрасывала ее вопросами чаще. Увы, такие вещи обычно замечаешь, когда уже ничего не изменить. Теперь место, где она всегда сидела, пустует, и я стараюсь не обделять вниманием дедушку. В последние годы мы часто сиживали вдвоем, и я с интересом слушала его истории, грустные и веселые. Жизнь дедушки – пример, что всегда есть две стороны.

– Она сказала – я цитирую: «В таком виде я нашу малышку не выпущу за порог. У юношей челюсти отвалятся».

У меня щемит на сердце от того, как точно дедушка подражает тону своей любимой. Он изменил тембр и скорчил точно такую же мину.

– Очень похоже, – с улыбкой говорю я и еще раз осматриваю платье. Мне не терпится его примерить. Столько лет пролежало в коробке, а я даже не подозревала о его существовании. Лучшего сокровища на чердаке не найти.

– Как ты полагаешь, сегодня бабушка позволила бы мне надеть это платье? – задумчиво спрашиваю я, гладя пальцем вырез.

– Пожалуй. Ты уже вышла из подросткового возраста.

Дедушка кладет мне руку на плечо и быстро его пожимает. Мы сидим, держась за руки, и вспоминаем Элли Мередит Паркер.

– Тогда я надену его сегодня на праздник. Таким образом, она будет с нами.

Добрая улыбка дедушки – достаточный ответ на мой вопрос. Ему эта мысль тоже нравится.

– На твоем месте я быстренько его простирнул бы. А то пахнет как от стариковской постели.

Дедушка встает, держась за поясницу. Последнее время его здоровье ухудшилось, и я стараюсь брать на себя бо́льшую часть работы по дому и уходу за животными. Сейчас у меня нет лекций, поэтому я могу переделать много дел.

– Пойду повешу гирлянды и поставлю столы.

– Я сама.

Я вскакиваю, не выпуская их рук бабушкино платье, и спускаюсь вслед за дедушкой в дом.

– Одна ты до обеда не справишься, Орешек. Я хоть и старый, но не стеклянный.

– Я не одна. Скоро приедет Кэмерон, он поможет мне с декорациями и установкой столов.

Я кладу руку на спину дедушки, и мы вместе медленно идем на кухню готовить завтрак. Я рассказала Кэмерону о рождественской распродаже еще на прошлой неделе, и он вызвался помочь. Каждая секунда, проведенная с ним, доставляет мне радость, поэтому предложение я с ходу приняла.

– Этот Кэмерон, похоже, действительно хороший парень, – подмигивает дедушка. От его следующей фразы у меня на лице проступает краска. – Твоя бабушка была права. У него челюсть отвалится, когда он увидит тебя в этом платье.

• • •

Организация рождественской распродажи год за годом происходит по одной и той же схеме. Сарай – и снаружи, и балки перекрытия внутри – мы украшаем гирляндами бумажных фонариков. Украшения внутри сарая – для посетителей, которые захотят посмотреть на наших лошадей и Пабло. Рядом с сараем по обе стороны от входа стоят два ряда столов. На них мы раскладываем книги, компакт-диски и одежду, чтобы люди могли выбрать, что им нравится. Правый стол служит точкой продажи пирожных и пунша, которые обычно пользуются большой популярностью. Что отнюдь не удивительно – бабушкин ликер любили даже люди, обычно не пьющие алкоголь.

После завтрака я испекла четыре противня пирожных, которые мы красиво оформим к началу праздника. Два противня лимонных пирожных, один – шоколадных и еще один – любимых бабушкиных пирожных с посыпкой.

Последние два часа нам помогает Кэмерон. Без него мы, пожалуй, не управились бы вовремя. Он стоит на лестнице рядом со столом для пирожных и вколачивает гвозди для последней гирлянды. Я тем временем красиво раскладываю отобранные для продажи книги. Или, точнее говоря, пытаюсь раскладывать, потому что мне трудно сосредоточиться, любуясь Кэмероном. Он разгорячился, снял рубашку и заткнул ее в задний карман джинсов. На небе ни облачка, солнце вовсю старается создать впечатление лета, хотя через неделю Рождество.

Ребенком я всегда сожалела, что у нас не бывает снега, но со временем научилась ценить преимущества теплого климата. Намного приятнее сидеть у костра в легкой одежде, чем в толстой шубе и с окоченевшими пальцами.

Не могу оторвать взгляда от Кэмерона, забивающего гвозди в стену сарая. Вроде бы незаметно рассматриваю его зад, обтянутый джинсами, и рельефную спину. После вечера в день концерта мы не предпринимали попыток пойти еще дальше, и теперь наэлектризованность между нами невозможно вынести. Мы целуемся в любую свободную минуту. Я начала проклинать эти поцелуи, потому что из-за них не могу думать ни о чем, кроме секса.

Вообще-то я не помешана на сексе, но у меня почти год не было мужчины, а тут еще мощный шарм Кэмерона – неудивительно, что я чувствую себя несколько обездоленной.

Кэмерон: Тебе нравится вид?

Прочитав сообщение, я зажмуриваюсь, желая от стыда раствориться в теплом декабрьском воздухе. Потом медленно открываю один глаз, оставив второй закрытым, и робко смотрю вверх. Кэмерон по-прежнему стоит на лестнице, однако теперь держит в руках не молоток, а телефон и ухмыляется так лукаво, что его улыбка чуть не сводит меня с ума. Темные волосы матово блестят на солнце, как плитка горького шоколада, капли пота на плечах довершают картину. Кэмерон не брился несколько дней, щетина стала гуще. Я невольно воображаю, как наслаждение вновь начнет пульсировать между бедер, если он решит еще раз меня поцеловать.

Хейзел: Я хотела убедиться, правильно ли ты забиваешь гвозди.

Кэмерон закусывает нижнюю губу, чтобы подавить смех. Я превращаюсь в бушующий океан гормонов.

Кэмерон: Ну и как? Мадам удовлетворена?

Вместо ответа я показываю ему язык и отворачиваюсь к книгам. Время поджимает, через час могут появиться первые посетители, а также Джейми, которого должна привезти мать. Мне еще надо принять душ, да и Кэмерону тоже, так что следует поторопиться. Повздыхать о нем я еще успею.

Раскладка на столах и оформление сарая приобретают законченный вид. Наружную стену украшают две длинные гирлянды лампочек, внутренность сарая тоже освещена мягким светом. Вечером, когда зайдет солнце, будет очень романтично.

Четверть часа спустя мы наконец завершаем работу во дворе и отправляемся в дом, чтобы привести себя в порядок. Я спросила Кэмерона, не останется ли он на время праздника, он согласился, и я была готова пуститься в пляс от радости. Даже не могу вспомнить, когда в последний раз чувствовала себя такой влюбленной и легкой. А главное, мне больше ничего не мешает наслаждаться этим чувством.

Войдя в дом, я прямиком отправляюсь в ванную комнату. Кэмерон идет за мной. Юркнув в санузел, я поспешно оборачиваюсь и преграждаю ему дорогу.

– Нам надо принять душ, – показываю я жестами. Мне радостно от того, что с ним все проще и проще объясняться. Нет, я, конечно, люблю и переписываться, но иногда это слишком хлопотно.

Кэмерон вздергивает левый уголок рта и, прислонившись голым плечом к косяку, отвечает мне. Его мощные руки слишком близко от меня, слишком соблазнительны.

– Да, нам срочно надо принять душ.

Требовательные искорки в серых глазах совершенно сводят меня с ума – в хорошем смысле слова. Сглотнув слюну, я качаю головой, хотя уверена, что у него в уме крутится то же самое кино, что и у меня. В этом фильме мы принимаем душ вместе.

– Врозь! – отрезаю я. Почувствовав, что краснею, я излишне порывисто закрываю дверь, опасаясь не того, что Кэмерон проникнет в ванную комнату без разрешения, а того, что сама не устою. Чего доброго, первая затащу его в душ и помогу снять джинсы. Увы, для этого действительно нет времени.

Черт, мне реально нужен душ.

Ледяной.

Немедленно.