Я кайфую от каждого номера концерта, от каждого движения, от каждого слова, которому подпеваю, – даже барабанным перепонкам становится больно. Ни разу после смерти Мейсона я не чувствовала такую раскованность в общественном месте. Закрыв глаза, я подпрыгиваю в такт любимой песни, чувствую, как с каждой секундой все больше потею, – и все равно не хочу останавливаться.

Вот только прыжки и толчки разлучили нашу компашку. Мне не хватает близости Кэмерона, который меня охранял, чтобы я могла без помех насладиться концертом. Мне не хватает прикосновений его рук к моему телу, дарящих блаженные мурашки.

Когда группа начинает играть «Сентябрьское небо», я ору громче прежнего, ведь я знаю, в чем смысл этой песни. Год назад мы со Скай были на концерте группы, и в самом конце Айзек Уокер представил новую песню. Слова для песни, как оказалось, написал во время поездки в Лондон Картер. Он посвятил стихи моей лучшей подруге. Скайлер Кэмпбелл – самая чистая душа на всем белом свете. Это человек, который слишком часто отодвигает личные нужды на второй план, принося себя в жертву другим.

Я с радостью делаю передышку и перестаю скакать, потому что мелодия спокойная. Моя подруга далеко впереди, я хихикаю, видя, как увлеченно она сосется с Картером. У меня тоже начинает пощипывать губы, хочется поцеловать Кэмерона. После Дня благодарения у меня, честно говоря, нет других желаний. Однако, когда оглядываюсь, я нигде его не вижу.

Эндрю в двух метрах справа от меня, однако Кэмерон как сквозь землю провалился. Неужели за последние три песни его оттеснили так далеко? Я пробираюсь сквозь толпу, хватаю Эндрю за руку и натыкаюсь на лучезарную улыбку. Я успела с ним немного поболтать, он напоминает мне Скай, только мужского пола. Всегда готов ляпнуть что-нибудь возмутительное, а яркости его улыбки могут позавидовать софиты в зрительном зале. Накануне концерта я немного переживала – какой он, лучший друг Кэмерона? – но очень быстро выяснилось, что для переживаний нет причин.

– Что случилось, малышка Кэмерона? – кричит Эндрю так громко, что его трудно разобрать.

«Малышка Кэмерона». Вообще-то мне не нравится, когда о девушках судят по их парням – да и можно ли его назвать моим парнем? – и все же Эндрю сказал это без задней мысли. Идея мне где-то даже нравится.

– Ты его видел? – спрашиваю я, отметив, что мои голосовые связки порядком подустали. Каждое слово царапает глотку как наждачная бумага. – Я нигде его не вижу.

Эндрю озирается вокруг в поисках Кэмерона. Благодаря высокому росту у него превосходный обзор.

– Может, в туалет пошел? Или в бар? – предполагает Эндрю.

Остается надеяться, что он не ошибся. Ведь это я убедила Кэмерона пойти со мной, хотя после всего, что с ним случилось, ему наверняка не по себе.

– Хорошо, тогда немного подождем.

Я встревоженно поворачиваю голову в сторону сцены, но больше не могу сосредоточиться на музыке. «Немного» растягивается на череду долгих минут. Согласно моим часам, их набралось целых пятнадцать. Кэмерон не мог все это время торчать в туалете или баре. У меня начинают потеть ладони.

– Надо найти его! – кричу я Эндрю, который в своей гавайской рубахе выглядит павлином среди птичьей стаи со скромным оперением. К счастью, он сразу улавливает серьезность ситуации и без возражений помогает мне пробиться через толпу, хотя периодически я получаю локтем по ребрам.

В фойе комплекса Кэмерона тоже нет, и я начинаю беспокоиться всерьез. Куда он пропал и почему? Нельзя было выпускать его из виду, ведь я знала, что ему требуется духовная поддержка.

– Отбой тревоги! – выкрикивает Эндрю. Он выходит из мужского туалета, выставив руку с телефоном. – Кэмерон дома. Как видно, с него хватило.

Прямо гора с плеч!.. Моя сумочка вместе с телефоном в гардеробе, поэтому я не могу проверить, прислал ли мне Кэмерон сообщение.

– Что скажешь? Хочешь вернуться? – Эндрю указывает в сторону концертного зала, в котором с первыми звуками «Ноябрьских ночей» вновь закипает ажиотаж.

Я качаю головой:

– Я лучше к нему пойду. Скажешь, где он живет?

Хотя я не знаю, хочет ли Кэмерон, чтобы я приходила, или, может, желает побыть в одиночестве, мне необходимо проверить, все ли с ним в порядке. Меня мучают угрызения совести.

Эндрю смотрит на улицу сквозь стеклянные стены фойе, и я замечаю, что там льет как из ведра.

– Собираешься идти к нему пешком? Отсюда минут двадцать будет. – Эндрю морщит лоб и с сомнением смотрит на мой наряд.

– Все равно. Я должна его видеть. Ты можешь вернуться и досмотреть концерт. Я только быстренько заберу свою сумку. Сбрось мне его адрес в гугл-картах.

С этим твердым решением я подхожу к гардеробу, подаю талончик даме за шикарной стойкой и нетерпеливо жду, когда она принесет мою сумочку. Кэмерон отправил мне то же самое сообщение, что и Эндрю. Он ушел домой, потому что ему надоело, и предлагает, чтобы я осталась и повеселилась как следует.

Во втором сообщении он написал, что я сегодня была сногсшибательна. Мое сердце под черным платьем вновь учащенно бьется – мне нравятся комплименты Кэмерона. Я быстренько пишу Скай, чтобы она не волновалась из-за моего отсутствия, а то, чего доброго, потеряв меня из виду, получит инфаркт.

Быстрыми шагами возвращаюсь к Эндрю; он уже на выходе.

– Пошли, малышка Кэмерона.

Он придерживает для меня открытую дверь.

– В чем дело? Почему ты не вернулся на концерт?

– Думаешь, я оставлю тебя одну шлепать по лужам через весь Бомонт? В твоем-то наряде? Да Кэмерон мне голову оторвет!.. Я тебя отвезу.

Меня переполняет благодарность.

• • •

Бежим к машине Эндрю, стоящей в переулке. Когда мы наконец забираемся в шикарный «Форд», я покрываюсь гусиной кожей от холода. Эндрю встряхивается как собака, попавшая под дождь, с пышных светлых волос во все стороны разлетаются капли.

Вскоре он включает мотор и подогрев сидений. Интересно, он всегда такой джентльмен или просто боится получить по шее от Кэмерона? Так или иначе, Эндрю мне определенно нравится.

– Спасибо, что подвозишь, – со вздохом говорю я, отводя мокрые пряди со лба. Кончики моих разглаженных волос вновь завиваются.

– Чего там. Кроме того, я сам тебя должен поблагодарить.

Эндрю давит на газ и ввинчивается в дорожное движение. Дворники в бешеном темпе очищают ветровое стекло.

– Меня? За что?

Раз уж я оказалась в одной машине с другом Кэмерона, надо бы расспросить о нем побольше. Когда еще выпадет шанс…

– За то, что ты вернула мне старого друга, – отвечает Эндрю, пожимая плечами.

– В каком смысле?

Можно было бы и не спрашивать, но я не могу удержаться. Меня подталкивает неудержимое любопытство.

– Последние месяцы с ним трудно было иметь дело. Я по пять раз на неделе предлагал ему прошвырнуться или сходить на игру, а он сидел дома, как сыч, и постоянно рисовал. То, что он сегодня пошел на концерт и выдержал целый час, – огромный успех.

В машине тихо играет музыка в стиле хаус, она не в моем вкусе, но помогает заполнить паузу между словами Эндрю и моей реакцией на них.

– А раньше он был не таким? – как бы между прочим спрашиваю я, водя пальцем по ветровому стеклу.

– Кэмерон был настоящим живчиком, даже я не мог с ним сравниться. Мы часто проводили время вместе, но, когда он поступил в армию, все изменилось. Он сам изменился. А когда вернулся, окружил себя стеной. Не подпускал близко ни меня, ни мать. И только после того, как он стал посещать твои уроки, в нем что-то прорвалось наружу. Черт, извини за высокопарность, надеюсь, ты понимаешь, о чем я. Поэтому я тебя и благодарю, малышка Кэмерона.

Эндрю озаряет меня искренней улыбкой, от которой у меня розовеют щеки. Мне невдомек, как реагировать на то, что он сказал.

– Я ничего особенного не сделала. Скорее мой младший брат помог ему оттаять. Однако спасибо за твои слова, они мне дороги.

Мы еще пять минут едем по мокрой дороге, наконец «Форд» останавливается перед современным жилым комплексом в спокойной части города.

– Вон его квартира, на третьем этаже. У него установлен световой звонок: когда кто-то звонит, в квартире мигает свет. Я здесь подожду, пока он тебя впустит. Иногда этот придурок выключает звонок.

– Спасибо, Эндрю!

Я порывисто обнимаю его и отстегиваю ремень безопасности. Выскочив из машины прямо под дождь, бегу со всех ног под навес белого здания и нахожу фамилию Кэмерона в списке с номерами квартир. Обнаружив фамилию Хартли, я нажимаю на кнопку и кивком даю Эндрю понять, что звонок работает.

Он показывает мне два больших пальца. Через секунду жужжит зуммер и дверь открывается. Вполуха слышу, как Эндрю уезжает со стоянки, и поднимаюсь по лестнице на третий этаж. С каждым шагом сердце опускается все ниже. Я впервые прихожу к Кэмерону домой, и этот поступок ощущается как очередной важный шаг. Он уже знаком с моим дедом, Джейми, был на моем любимом холме и на ферме. Пора и мне узнать, как он живет.

Поднявшись на третий этаж и увидев приоткрытую дверь, я с облегчением выдыхаю и снимаю ковбойские сапожки, чтобы не наследить в квартире.

Меня встречает блаженное тепло. Прихожая ведет в большую гостиную. Я с первого взгляда вижу, насколько современно обставлена квартира. Сделав несколько неуверенных шагов, я замечаю Кэмерона и резко останавливаюсь. Он сидит за большим обеденным столом, на котором разложено безумное количество рисунков и чистых листов бумаги. Однако меня заставляет остановиться не это.

Кэмерон голый.

Ну хорошо, не совсем.

На нем черные тренировочные брюки, низко сидящие на бедрах, и… все. Глянув на меня, Кэмерон напрягается и роняет карандаш.

– Я думал, это Эндрю, – объясняет он жестами и встает из-за стола.

Я немедленно начинаю сомневаться, умно ли сделала, что пришла без предупреждения. Кэмерон окидывает взглядом мою жалкую фигуру. Косметика, которой я в виде исключения воспользовалась сегодня утром, наверняка размазалась, а мокрые волосы делают меня похожей на героиню фильма «Звонок». Кэмерон молчит, поэтому я достаю телефон.

Хейзел: Я могу уйти. Извини, что приперлась без предупреждения. Просто хотела проверить, все ли у тебя в порядке.

Пока он читает мое сообщение, я с тревогой наблюдаю за выражением его лица. Кэмерон расслабляется, он больше не сжимает челюсти и выглядит совершенно спокойным.

Кэмерон: Ты неправильно поняла. Твое общество мне милее Эндрю. Но я бы что-нибудь надел, если бы знал, что это ты. ;)

Я только сейчас замечаю, что у него тоже намокли волосы. Значит, он ушел с концерта, когда уже лил дождь, а может, просто принял душ. Вероятно, и то и другое – в квартире витает аромат геля для душа.

Хейзел: Честно говоря, мне нравится твой вид.

Улыбка на его лице превращается в ухмылку. Я пользуюсь моментом, ставлю сумочку на пол, подхожу и прижимаюсь к нему всем телом. Прикосновение к обнаженной теплой коже Кэмерона вызывает в моем сердце и остальном теле ощущения, которых я давненько не испытывала. Кэмерон кладет мне руки на спину и прижимает к себе. Я стараюсь меньше обращать внимания на его подрагивающие грудные мышцы. Черт, я и раньше замечала, что он хорошо сложен, но не до такой же степени!

Я неохотно высвобождаюсь из объятий и, зная, что он способен прочитать сказанное по губам, говорю вслух:

– Что случилось?

Кэмерон смотрит на меня сверху вниз, держа руки на моих плечах. Когда он открывает рот, мне кажется, что он вот-вот заговорит и я впервые услышу его голос.

Он беззвучно шевелит губами: «Для меня чересчур» – извиняется. Мне хочется погасить его угрызения совести поцелуями. Мой ответ слишком длинен, чтобы произносить его вслух, поэтому я пишу.

Хейзел: Прости, что я не поняла, насколько это тебя нагрузило. Зря я пригласила тебя пойти со мной.

Кэмерон: Кончай, Хейзел. Твой брат прав, сначала мне действительно нравилось. Я чувствовал музыку. Возможно, в следующий раз лучше пойти в оперу, а не на рок-концерт, на котором люди слетают с катушек.

Хейзел: Значит, ты на меня не в обиде?

Выпятив нижнюю губу, я отрываю взгляд от экрана.

Кэмерон забирает у меня телефон и кладет его на обеденный стол. Поцелуй получается более властным, чем обычно. Его язык решительно находит мой, правая рука, как во время всех наших поцелуев, проникает в мои волосы, левая ложится на талию. Мне становится трудно дышать, но я еще никогда в такой мере не наслаждалась нехваткой воздуха. Когда мы расцепляемся, я улыбаюсь до ушей.

– Ну как? Я на тебя обижен? – беззвучно спрашивает он, рисуя пальцем узоры на моей шее.

Я с довольным видом качаю головой, отчего с кончиков волос срываются капли.

– Ты вся дрожишь, – хмурится Кэмерон.

Я только сейчас замечаю, насколько он прав. Я дрожу всем телом, мне ужасно холодно и хочется побыстрее снять мокрые вещи.

Кэмерон уходит в другую комнату, и я пользуюсь моментом, чтобы осмотреться. В середине комнаты стоит дизайнерский диван и шикарный белый журнальный столик. Гостиная плавно переходит в открытую белую кухню. О такой всегда мечтала моя бабушка, здесь очень много места. Я представляю, какой маленькой выглядела бы моя бабушка рядом с кухонным островом, и невольно улыбаюсь. Рядом с висящим на стене плоским телевизором – два современных белых комода со стопками дисков Blu-ray. На стенах цвета антрацита несколько рисунков. Интересно, работа Кэмерона? Я мысленно вношу в список задач намерение получше рассмотреть их в будущем.

Кэмерон возвращается с синим полотенцем, которое подает мне, чтобы я высушила волосы, и своей рубашкой. Взяв телефон, он пишет, что приготовит чай, пока я переодеваюсь.

Хотя я не девчонка-подросток, ни разу не переодевавшаяся в присутствии мальчика, я все равно возбуждаюсь. Сначала я стаскиваю мокрые колготки, затем платье. Хорошо хоть нижнее белье не промокло. Быстро надеваю серую рубашку. Она достает до середины бедер, прикрывая мой зад и черные трусики. Судя по тому, что подошвам тепло, в квартире полы с подогревом. Хочется лечь прямо на паркет и согреться, но я сворачиваю мокрую одежду и кладу на стул рядом с обеденным столом.

На столе разложены работы Кэмерона. Все они сделаны углем, одни только начаты, другие близки к завершению. И все они прекрасны. Я перебираю листы, чтобы лучше рассмотреть сюжеты. Здесь и ландшафты, и портреты, и натюрморты. Трудно даже сказать, к чему у Кэмерона больше способностей. Похоже, он хорошо владеет любым жанром.

Мой взгляд как магнитом притягивает один рисунок. Взяв его в руки, я сразу вижу причину.

Рисунок еще не окончен, но уже можно узнать силуэт девушки в ковбойской шляпе, сидящей на бочке. Бабушкин стетсон я узнаю где угодно. Кэмерон изобразил меня. Выбор сцены подсказывает, что наша беседа в сарае была так же важна для него, как для меня. Неужто я встретила мужчину, которого включат в Книгу рекордов Гиннесса как самого чудесного на планете?

Я нежно вожу кончиком пальца по нарисованным линиям, пока меня не вырывает из забытья появление Кэмерона. Он принес горячий чай, чтобы я могла согреть душу и тело. Неохотно расстаюсь с рисунком и поднимаю глаза, вслепую шаря по столу в поисках телефона.

Хейзел: Ты нарисовал меня.

Простая констатация факта, но от нее громче бьется сердце. Кэмерон присаживается на обеденный стол, ставит на него свою чашку и отвечает.

Кэмерон: Значит, тебе понравилось?

Хейзел: Понравилось? Это просто чудесно! Здесь все чудесно, Кэмерон. У тебя такой талант! Не буду врать – я разбираюсь в искусстве так же мало, как ты в ослах, но твои работы следует кому-нибудь показать.

Кэмерон: Я пока не знаю, что мне делать с рисунками. Они хотя бы помогают навести порядок в голове.

Хейзел: Ты не думал возобновить обучение?

Не отрываясь от экрана, я машинально пододвигаю стул и сажусь на него.

Кэмерон: Боюсь, перерыв был слишком большим. Если опять учиться, придется начинать с самого начала. Я не уверен, что мне этого хочется. Однако не отметаю этот вариант, просто прежде надо разобраться.

Хейзел: В каком возрасте у тебя появилось желание рисовать?

Кэмерон рассеянно смотрит на рисунки: по-моему, в его глазах сквозит печаль. И действительно – если присмотреться, такая же печаль заметна во многих его рисунках. Я где-то читала, что художники выражают в работах свои эмоции. Это впечатляет.

Кэмерон: С пяти лет. После развода с мамой мой отец пару раз ко мне приезжал. Однажды мы провели вместе прекрасный день, и мне захотелось запечатлеть его на фотографии. Но фотоаппарата у меня не было, осталась только картинка в памяти. Тогда я взял лист бумаги и сам нарисовал фотографию, чтобы ее сохранить. После этого я редко выпускал из рук цветные карандаши. Я правильно сделал, нарисовав эту фотографию. Эта встреча с отцом оказалась последней, мы больше не виделись. Я как будто предчувствовал, что так случится, хотя был еще очень мал. А когда начал обучение, полюбил рисовать углем и стал на этом специализироваться.

По мере того, как Кэмерон мне открывается, я понимаю, насколько лучше все узнавать непосредственно от него самого. Я, конечно, могла бы расспросить Эндрю, но это не то же самое. Открыться другому человеку бывает очень нелегко. И тем прекраснее, когда это решают сделать двое.

Я делаю глоток уже остывшего чая и еще раз рассматриваю свой портрет. Под взглядом Кэмерона пульс учащается. Я сижу полуголая, в одной рубашке, на стуле у него дома; по телу разливается огонь.

Кэмерон: Не хочешь встать и подойти ко мне?

Я откладываю телефон и выполняю его просьбу. Такое впечатление, что время остановило свой бег. Он трогает теплыми ладонями мои щеки, проводит большим пальцем по коже. Как видно, я запачкала лицо углем, потому что подушечка его большого пальца почернела.

Уголки моего рта раздвигаются в улыбке, внизу живота возникает дрожь. Сознание близости и частичной обнаженности поднимает мой дух на головокружительную высоту. Взгляд приковывает четко очерченный треугольник торса, исчезающий за поясом тренировочных штанов. Я ничего не слышу, кроме шума сердца в ушах. Кэмерон притягивает меня к себе раньше, чем я успеваю настроиться, – подхватывает меня под зад и отрывает от пола. Потом разворачивает меня, сажает на обеденный стол и целует. Этот поцелуй мне уже знаком – он требовательный и в то же время нежный. Наши языки играют друг с другом, и я с каждой секундой все больше расслабляюсь. Освобождаюсь от чувства вины, подстерегающего меня за каждым углом, и особенно во сне, от слов матери, пытавшейся убедить меня, что этот мужчина мне не подходит, хотя она его совершенно не знает.

Я со вздохом впиваюсь ногтями в широкие плечи Кэмерона и придвигаюсь к нему еще плотнее, пока мое лоно не упирается во что-то твердое под тканью тренировочных штанов. Внутри меня закипает лава. Жар набухает, поднимается, начиная с голых подошв, все выше и выше – по икрам, к бедрам, которые обхватывают его ноги и требуют большего, как и мое лоно. Я вожу руками по спине Кэмерона, потом опять по лицу. Пальцы царапает легкая щетина, которая делает его еще привлекательнее. Наш поцелуй неистов, как хлещущий по оконным стеклам дождь.

Дыхание Кэмерона, как и мое собственное, становится сбивчивым, он подхватывает меня со стола и куда-то несет. Я не в состоянии открыть глаза, на веки давит огромный груз, но не сомневаюсь – в спальню. Через секунду я чувствую под собой мягкий матрац. Кэмерон ложится ко мне, раздвигает мои ноги и решительно занимает место между ними.

Я оставила рассудительность за порогом, поэтому и не думаю, поддаться сейчас или нет. Я просто хочу этого. Хочу сильно, до боли. Клитор трепещет от желания. Не помню, чтобы когда-либо испытывала такое возбуждение, как в этот вечер. Или уже ночь? Я потеряла чувство времени, забыла, какой сегодня день недели.

Здесь только мы, Кэмерон и я. Кожа прикасается к коже. Молчание вторит молчанию. Опытные руки Кэмерона гладят мои бедра, залезают под рубашку, забираются выше, находят кружевной лифчик.

Закрыв глаза, я притягиваю к себе его лицо и целую с такой жадностью, с какой не целовала никого в жизни. Раздвигаю губы, впускаю в рот его язык, подаюсь навстречу тазом, желаю почувствовать его целиком, голой кожей, без каких-либо преград в виде ткани.

Я шепчу его имя, хотя он не может меня услышать. Но в глубине души я знаю: он меня понимает. Для этого не нужны уши – достаточно сердца. Моя рука покоится на его голой груди, Кэмерон оставляет в покое мои губы, целует шею и отрывается от моих грудей, чтобы снять с меня рубашку. Когда я сажусь на кровати и на мне не остается защитных покровов, я вдруг начинаю нервничать. Я давно не находилась в столь интимном контакте с мужчиной. В спальне горит маленький ночник, погружающий комнату в золотистый сумрак. Кэмерон отбрасывает рубашку в сторону и решает рассмотреть меня. Его взгляд скользит по округлости моих грудей к животу и ненадолго останавливается на трусиках. Снова глядя мне в лицо, он делает такой же жест, как несколько недель назад в кафе, когда сказал, что я рыба, хотя хотел сделать комплимент. Сейчас он выбирает правильное движение руки, и, черт побери, я никогда прежде не считала язык глухонемых таким романтичным, как в этот момент.

Кровь по-прежнему шумит в ушах, как бурная река желания. Я отчаянно хочу близости с ним, я готова взмолиться, чтобы он взял меня побыстрее.

Руки Кэмерона опять поглаживают внешнюю сторону моих бедер, но на этот раз находят путь к лону. Большим пальцем он потирает мою чувствительную точку через ткань трусиков, и я ускоренными темпами иду к финишу. Между нами накопилось столько требующего разрядки напряжения, нас так тянет к большему!..

Поднимаясь все выше, он покрывает мои ноги поцелуями, и я выгибаю спину. Внизу живота пульсирует настолько приятный огонь, что я не в силах сопротивляться. Я отдаюсь его рукам, его глазам, которые он ни на секунду с меня не спускает. Губы Кэмерона скользят по моей разгоряченной коже; свободной рукой он проникает под трусики и погружает пальцы в накопившуюся влагу, размазывает ее. Я больше не могу сдерживать стоны. Кэмерон вставляет в меня два пальца, одновременно слегка массируя большим пальцем мое самое эрогенное место.

Его прикосновения, его движения идеальны. Идеальный темп, идеальный нажим, и весь Кэмерон тоже идеальный. Наверняка все соседи слышат, что он здесь со мной вытворяет, потому что кульминация получается довольно громкой. Мои скрюченные пальцы впиваются в одеяло. Волны оргазма постепенно утихают. Но мне этого мало. Я хочу почувствовать его – во мне, на мне.

Кэмерон смотрит на меня с лукавой улыбкой. Я пользуюсь алфавитом жестов, потому что он уже хорошо его освоил.

– Презерватив? – хрипло спрашиваю я, формируя звуки одними губами. Кэмерон проводит рукой по лицу и качает головой; я осознаю, что тоже не взяла. Но кто, черт возьми, мог предсказать, что вечер начнется с концерта, а закончится в постели?

Мы оба все еще часто дышим. Я закрываю лицо рукой и, глядя на него между пальцами, замечаю, как он делает новый жест. Перерыв? Да, мы понимаем, что сегодня придется остановиться.

Стараясь отдышаться, я киваю, а когда Кэмерон ложится и подтягивает меня к себе на грудь, буквально вцепляюсь в него. В моей душе снова растет паника. Я боюсь, что смогу только мечтать о лучшем, что счастье, в котором я сейчас купаюсь, улетучится, что его не удержать.

Пока Кэмерон целует мою макушку и нежно гладит меня по руке, я вспоминаю, что однажды сказала мне бабушка, когда я еще была маленькой.

– Счастье может убежать, Орешек. Главное, не забывай, что у тебя крепкие ножки и ты можешь его догнать. Оно никогда не уходит насовсем.

Я плотнее прижимаюсь к груди Кэмерона, ощущаю щекой сильное биение неспокойного сердца и с улыбкой засыпаю. Бабушка была права. Возможно, счастье не будет долгим, но я умею чертовски быстро бегать.