Эндрю сидит в кресле в моей гостиной уже пять часов и глотает одну серию «Лучше звоните Солу» за другой. Он включил для меня субтитры, чтобы я составил ему компанию. А я сел за обеденный стол и пытаюсь сделать новый рисунок. В любом случае я неспособен сосредоточиться на сериале. У меня уже несколько недель вертится в голове одна тема, и если я не набросаю ее на бумаге, то могу сойти с ума. Некоторым вещам просто надо дать выйти наружу.

Я работаю над силуэтом. В этот момент Эндрю бросает в меня подушкой – у него такая новая манера действовать мне на нервы. Я в раздражении поднимаю взгляд и, прищурившись, смотрю на приятеля. Эндрю держит в одной руке пульт, в другой – мой телефон и демонстративно помахивает им, чтобы я посмотрел на экран.

Эндрю: Когда концерт, братан?

Кэмерон: Через два часа.

Когда я рассказал Эндрю, что иду с Хейзел на концерт Crashing December, Эндрю принялся буквально умолять взять его с собой. При этом мой друг вовсе не поклонник рока, он терзает свои барабанные перепонки стилем хаус. Я уверен, что пойти на концерт ему хочется совсем по другой причине – чтобы познакомиться с Хейзел.

Эндрю: Значит, успею посмотреть еще две серии. Класс! До сих пор, кстати, не пойму, почему ты согласился пойти. Я месяцами тебя донимал, а ты не соглашался пойти со мной даже в бар.

У меня нет никакого желания изливать перед ним душу и объяснять, почему я дал согласие Хейзел. Честно говоря, я и сам не знаю, поэтому снова отворачиваюсь к рисунку. Эндрю не намерен отставать, перегибается через стол, рассматривает незаконченный рисунок и сует руку в пакетик с чипсами, захваченный с дивана. Он набивает рот так плотно, что крошки сыплются на пеструю гавайскую рубаху. Я бью его по руке, когда он протягивает ее к бумаге.

Кэмерон: У тебя пальцы в масле, старик. Не трожь мой рисунок!

Эндрю зажимает пакет чипсов под мышкой, вытирает руку о шорты в клеточку и, жуя, отвечает.

Эндрю: Хочешь его малышке подарить? Это же она, да?

Кэмерон: Ты, кажется, собирался посмотреть еще две серии до нашего ухода?

Я отправляю смайлик в виде ангелочка и мысленно умоляю друга не мешать. В принципе, мне нравится компания Эндрю, последнее время он часто торчит у меня, и это чудесное, нормальное чувство, но когда люди проводят вместе слишком много времени, поневоле начинаешь раздражаться. Эндрю изучает экономику и организацию производства, что никак не скажешь по его внешнему виду, к тому же он три раза в неделю работает барменом в клубе. К сожалению, сейчас занятий нет, Эндрю скучает целыми днями и хочет, чтобы я его развлекал.

Эндрю: Не отрицай: ты втюрился. Интересно будет познакомиться.

Если бы мой взгляд был подобен лазеру, от Эндрю сейчас осталась бы кучка пепла. Он с разбегу прыгает на диван и нажимает клавишу на пульте, а я возвращаюсь к силуэту Хейзел. Подарю ли я ей рисунок, пока неизвестно; я просто должен излить на бумагу свои чувства, иначе свихнусь. Меня не оставляет предчувствие, что эта работа станет одной из лучших за последнее время.

• • •

Мы с Хейзел договорились встретиться перед киноконцертным комплексом Бомонта в семь вечера. Когда Эндрю наконец находит свободное место на парковке, у меня в запасе остается всего две минуты. Я сам не знаю, почему пунктуальность вдруг приобрела для меня такое большое значение.

Эндрю не переодевался, на нем по-прежнему пестрая гавайская рубаха и шорты в черно-белую клетку. Волосы сегодня не собраны в пучок на затылке, а ниспадают на плечи. Я издалека вижу огромную толпу перед комплексом, что неудивительно с учетом популярности выступающей группы. Crashing December уже год не сходит с первых строк американских чартов, и, если бы не связи Хейзел с музыкантами группы, мы бы точно не смогли купить билеты – с такой скоростью они распродаются.

В отличие от Эндрю, я выбрал черные чиносы и темно-серую рубашку, рукава которой закатал до локтей. Еще можно передумать и вернуться домой к рисунку, чтобы не чувствовать себя на концерте последним дураком. Однако я вспоминаю слова Хейзел о том, как любит концерты Джейми и что этот парень способен воспринимать музыку, не слыша ее. Поэтому я решаю рискнуть. В конце концов, от меня не убудет.

Когда мы переходим через улицу, я замечаю Хейзел. На ней черное платье, облегающее тело до талии и каскадом спускающееся до середины бедер. Поверх платья – тонкий кружевной жакет, на ногах – коричневые ковбойские сапожки. Она выпрямила волосы, которые свободно падают, доставая до самой талии.

Короче, Хейзел выглядит сногсшибательно.

Рядом с ней еще двое – блондинка в инвалидной коляске и блондин ростом на две головы выше Хейзел. Этот парень одет в кожаную куртку с пестрыми нашивками на спине и заклепками по бокам и слишком уж рваные, на мой вкус, джинсы. Хейзел рассказывала мне о своих друзьях. Наверное, это они и есть – Скай и Картер.

Завидев нас, Хейзел энергично машет. У меня в душе вдруг просыпается несвойственная мне робость. Как поступить? Обнять ее? Поцеловать? После поцелуев на ферме мы виделись еще пару раз и всякий раз продолжали прерванное в День благодарения, однако сегодня мы впервые встречаемся в присутствии наших друзей, а это совсем другая история. Я не знаю, что Хейзел говорит обо мне. Я сам только отмахиваюсь от вопросов Эндрю.

Хейзел прекращает мои муки тем, что подходит ко мне, обвивает руками мою шею и целует в краешек губ. Поцелуй не слишком откровенного толка, но в то же время достаточно выразительный. Я притягиваю ее к себе за талию и целую в висок. Затем здороваюсь с ее друзьями. Эндрю в это время тараторит без умолку. Я даже рад, что не слышу, что он там ей говорит. Я люблю Эндрю Миллера, однако период, когда я считал его своим «ведомым», закончился десять лет назад. И на то имелись серьезные основания. Он нередко поддерживает крайне сомнительные взгляды.

Хейзел непринужденно болтает со всей компанией, не забывая всякий раз подчеркивать сказанное соответствующими жестами. Хотя я не всегда могу уследить за нитью разговора, кое-что я все же улавливаю.

Лучшая подруга Хейзел, Скай, то и дело мне улыбается, и улыбка у нее довольно заразительная. Ни она, ни Картер не владеют языком жестов, Эндрю только-только начал ради меня изучать основы, но я не жалуюсь. Пока что мне достаточно того, как сияют карие глаза Хейзел и какое удовольствие она получает от встречи.

Десять минут спустя контролеры начинают впускать зрителей, мы занимаем свои места, и я облегченно вздыхаю. Концерт продлится не более двух с половиной часов. Если он обернется для меня провалом, я как-нибудь переживу и буду избегать таких вылазок в будущем.

Внутри комплекса царит оживление. Большинство зрителей толпятся вокруг стоек с пестрым освещением и разогреваются напитками, а мы устраиваемся слева от сцены.

Когда кто-то кладет мне руку на плечо, я вздрагиваю и внутренне, и внешне. Черт, терпеть не могу, когда ко мне кто-то подкрадывается, но в окружении семи тысяч человек, которые скоро набьются в зал, вряд ли удастся избежать нечаянных прикосновений. Видя, что рука на моем плече принадлежит Эндрю, я успокаиваюсь. Он купил выпивку для нас обоих, но меня не тянет на спиртное, и я отрицательно машу рукой. Мой бокал переходит к Картеру, он чокается с Эндрю.

Хейзел то и дело поглаживает мои пальцы, иногда сплетая с ними свои и тут же отпуская, словно мы, как подростки, не уверены, каким образом вести себя на людях. При этом я готов показать всем семи тысячам собравшихся, какая у меня бесподобная спутница.

Эндрю ловит мой взгляд и подмигивает с видом знатока. «Она мне нравится», – говорит мой друг. Я не могу удержаться от улыбки. Еще бы не нравилась! Я и не сомневался, но мне все равно приятно.

Зал быстро наполняется разношерстной публикой. Представлены практически все возрастные группы. Некоторым девчонкам так мало лет, что им наверняка пришлось просить разрешения у родителей, однако есть дамы, которым за шестьдесят. Мне нравится эта пестрая толпа, потому что я не чувствую себя в ней совершенно чужим.

Наконец гаснет верхний свет, сцену освещают голубые прожектора. Я подошвами чувствую бушевание людской массы. Мой взгляд скользит по лицам окружающих – я, пожалуй, чувствую себя как солдат, попавший в окружение. Со всех сторон стоят незнакомые люди, и чтобы выбраться отсюда, пришлось бы протискиваться через плотную толпу.

На сцену пускают туман, мне становится жарко под рубашкой, которую очень хочется расстегнуть. Я начинаю жутко потеть и не понимаю, чем это вызвано – нехваткой кислорода в зале или нервозностью, которая одолевает меня с самого утра. Музыканты группы по очереди выходят на сцену, публика вскидывает руки и бесится еще больше. А когда к микрофону подходит солист, окружающие окончательно теряют голову. Скай и Картер что-то кричат друг другу и с упоением смотрят на сцену. Перевожу взгляд на Хейзел: она сложила ладони рупором и тоже что-то кричит. Интересно, какой у нее голос? Звонкий? Глухой? Мягкий? С хрипотцой? Я мог бы у нее спросить, но не хочу выглядеть полным идиотом. Буду исходить из аксиомы, что ее голос чудесен.

Концерт начинается, и я понимаю, что имела в виду Хейзел. Я чувствую музыку, хотя не слышу ее. Басы накатывают как волны: сначала касаются пальцев ног, потом поднимаются выше и выше, до самой макушки. Атмосфера накаляется; с каждым номером люди, стоящие дальше, напирают вперед. Наконец давят сзади так сильно, что я заслоняю Хейзел своим телом, чтобы она могла не отвлекаться от музыки. Такая близость успокаивает меня лучше лекарств – после ранения я часто принимал таблетки и знаю, о чем говорю.

Подсветка постоянно меняет цвет. Зал погружается то в синеву, то в багровое зарево, то в серебро. Эндрю, похоже, ловит кайф в полной мере. Я теперь буду постоянно его дразнить, ведь он прежде ни во что не ставил этот музыкальный стиль, а сейчас ведет себя как сопливый фанат.

Хейзел инстинктивно движется под музыку, пританцовывает на месте, прижавшись ко мне, насколько позволяет теснота, и то и дело бросает через плечо неотразимый взгляд. То, как она наслаждается вечером, наполняет меня ощущением счастья, хотя я как никогда жалею, что не слышу звуков гитар. Музыка явно нарастает с припевом, становится все быстрее, все энергичнее. Мне не хватает возможности подпевать. На нас давят люди, и я пытаюсь как можно лучше оградить Хейзел от толпы, но мы все равно постепенно смещаемся вперед. Свободного места все меньше, и я все больше потею.

Когда освещение вдруг меняет тон на красный, я не выдерживаю. Мне слишком тесно. Слишком сильно давление. Дыхание становится мелким, я сжимаю кулаки, противясь перегрузкам… Тщетно.

Люди вокруг начинают прыгать – слева направо, вперед-назад. В центре образовалась группа, которая толкает всех вокруг себя, и я мгновенно оказываюсь в совершенно другом месте. Я больше не в мирном концертном зале с Хейзел и Эндрю, я очень далеко от надежной обстановки, от того места, где мне все нипочем. Опять все тонет в багровом свете, я чувствую, как к ушам приливает кровь.

Дыши, Кэмерон!

Все нормально.

Ты не на войне.

Ты в безопасности.

Однако мой организм не верит разуму и все больше сползает к машинальным реакциям. Ладони влажны от пота, сердце колотится, словно я спасаюсь бегством. В принципе, так оно и есть. Я уже несколько месяцев пытаюсь убежать от этих картин, этих чувств и воспоминаний. Я бегу от них, потому что не в силах их вынести. Но теперь они впервые за несколько недель меня настигают.

Нас оттеснили вправо. Пока другие веселятся как дети, мне хочется выбраться из зала. Я не в состоянии видеть отвратительное алое зарево, которое и без того преследует меня в ночных кошмарах.

Не желаю ощущать под собой дрожащий пол, напоминающий о взрывах бомб. Не желаю ощущать прикосновения чужих рук, чужое дыхание.

Я держу глаза закрытыми, чтобы избавиться от глубоко засевшего в подсознании флешбэка. Ведь я сам запер его словно в стальной сейф, чтобы он не заставлял меня просыпаться по ночам. Легкие работают в полную силу, снабжая организм кислородом, но каждый вдох дается с трудом, словно я дышу пылью. Песком пустыни. Пеплом. Я чувствую запах обожженной плоти, крови и опаленной военной формы. Музыку я не слышу, зато слышу крики товарищей. Громкие, пронзительные крики. От них сдавливает горло, взрывается череп.

Песня все не кончается, люди не утихают. У меня остается только два варианта: либо как-то выстоять, либо пощадить себя и уйти.

Между тем толпа нас разъединила, Хейзел и Эндрю больше нет рядом. Очевидно, за последние несколько минут меня оттеснили назад, потому что я вижу их обоих далеко впереди, они танцуют, сияя от счастья. Я тем временем отступаю все дальше; меня толкают локтями, наступают мне на ноги, меня заглатывает толпа. Я не могу выдержать больше ни секунды, разворачиваюсь и пробираюсь к выходу. Я отталкиваю людей в сторону, выбираюсь из водоворота тел и с облегчением выдыхаю, только оказавшись на свежем воздухе.

На улице идет дождь. Не мелкий дождик, а настоящий ливень, от которого на мостовой образуется водяная пленка. Моя одежда за несколько секунд промокает насквозь.

Я наслаждаюсь влагой.

Потоки воды гасят пламя внутри.

Я надеялся, что это пламя останется в прошлом – достаточно только следить за собой и не принимать его к сведению.

Как сильно я ошибался!