Не обязательно следить за разговором, чтобы понять, что матери Хейзел попала вожжа под хвост. Она и Хейзел покинули кухню вместе пять минут назад, и я с тех пор беспокоюсь, что у них там происходит. То, что Хейзел находится не в лучших отношениях с матерью, для меня не новость, однако ядовитые взгляды, которыми они обменивались за столом, выходят за рамки безобидных разногласий. Моя собственная мать ободряюще улыбается мне, но искорки сочувствия в ее глазах вызывают у меня вопросы.

Я молча спрашиваю, что происходит, а мать только пожимает мою руку. Нет, все это более чем странно.

Джейми тычет меня в бок и поднимает бокал с детским шампанским – хочет со мной чокнуться. Я беру стакан с водой и салютую им, хотя на самом деле меня тянет вмешаться в разговор Хейзел с ее матерью. Похоже, я не понравился ее матери, и, честно говоря, знай она меня поближе, я бы даже не удивился. Я не пара ее дочери – это я и сам понимаю. Не потому, что я лишился слуха, а потому, что в настоящее время не разобрался с собственным дерьмом. Хейзел обалденно готовит, надкушенный кусок пирога на ее тарелке напоминает мне о легких прикосновениях под столом. Прикасаться к ней всегда приятно, хоть случайно, хоть намеренно. Раньше мне нравилась физическая близость с другими людьми, и, разумеется, с женщинами; позднее это желание пропало. Единственное исключение – Хейзел. Ее присутствие успокаивает бурю в моей душе.

Дедушка Хейзел и моя мать одновременно поворачивают головы к открытой двери гостиной. Я тоже смотрю туда. Хейзел, вытирая щеки руками, бежит к выходу из дома, даже не глянув ни на кого из нас. Пару секунд спустя в кухню возвращается мать Хейзел; в отличие от дочери, она выглядит собранной, отчего меня охватывает злость.

Мы с матерью переглядываемся, нам все понятно без слов. Мать кивает, намекая, что мне следует пойти за Хейзел. Я вскакиваю с места, в последний момент хватаю тарелку Хейзел с куском пирога и выхожу во двор.

Смеркается, но я знаю, где ее искать. Мое предположение подтверждает свет, падающий из-за деревянной двери сарая.

Я быстрыми шагами направляюсь к сараю, где несколько недель назад Хейзел представила мне ослика Пабло. В тот день мы впервые вступили в переписку и я увидел ее в ковбойской шляпе, которая так ей идет.

Из осторожности стучу, прежде чем войти в сарай. Хейзел сидит на соломе между корытами, полными воды, и, посмотрев на меня, опять вытирает щеки краем платья. Поверх платья наброшена моя кожаная крутка. Разумеется, я помню, что куртка осталась у нее, однако увидеть ее на Хейзел я никак не ожидал. Черт возьми, ее слезы не должны тревожить меня до такой степени!

Хейзел поджимает губы и, когда видит в моих руках тарелку с пирогом, плачет еще горше, хотя я хотел добиться обратного эффекта. Она немного отодвигается в сторону, освобождая мне место, и, как только я опускаюсь рядом, утыкается лбом в мое плечо, словно это для нее самое естественное движение на свете.

Мы сидим так же близко друг от друга, как в тот вечер, когда смотрели на огни города. Сказать, что мне хорошо, значит ничего не сказать. Я опускаю тарелку на землю и кладу руку на плечо Хейзел. Мне кажется, что объятия ей сейчас помогут больше, чем нервное поглощение пирога. Что бы она ни делала, я просто посижу рядом с ней и подожду, пока она не почувствует себя лучше. И пофиг, сколько придется сидеть.

Некоторое время мы оба не шевелимся, потом она поднимает голову и смотрит на меня. Влажная поволока на карамельной радужке ее глаз проникает мне в самое сердце.

– Спасибо, – шепчет Хейзел.

Я понимаю сказанное по движению губ. Как жаль, что я не в состоянии услышать ее слова. Я бы все отдал, чтобы вернуть слух в такую минуту. За то, чтобы обычным языком спросить, что произошло во время ее разговора с матерью и что ее так расстроило. Но у меня есть лишь ее губы. Они не идут у меня из головы уже несколько недель. Слишком часто снятся, да и наяву я нередко воображаю, как касаюсь их своими губами. Хейзел выглядит так же обалденно, как и во время нашей первой встречи, однако я оставлю комплимент при себе. Последний раз, когда пытался его сделать, я жутко опозорился.

Между тем я теперь увереннее использую жесты, потому что со времени последнего свидания непрерывно занимался. Впрочем, я здесь не для того, чтобы хвастать успехами.

В хлеву, как и в прошлый раз, пахнет соломой и животными, однако запах почему-то не доставляет мне неудобства, особенно когда смешивается с розовым ароматом духов Хейзел. Более того, мне кажется, что все эти запахи неотделимы друг от друга. Когда слезы иссякают и Хейзел немного успокаивается, я достаю телефон. Даже составляя новое сообщение, я не убираю руки с ее плеча.

Я не прошу тебя ничего рассказывать, но, если хочешь, расскажи.

Хейзел медлит, потом берет у меня телефон и отвечает. Тонкие пальцы бегают по экрану. Я мог бы всю ночь наблюдать за их движениями. Но больше всего за тем, как мило и обезоруживающе она шевелит губами, набирая текст. Словно читает написанное вслух.

Моя мать в своем репертуаре, испортила весь вечер. Сначала не давала мне проходу за столом, потом имела наглость заявить, чтобы я нашла себе парня, способного слышать.

Ну и ну!.. Теперь я понимаю, почему моя собственная мать так смотрела на меня и пожимала мою руку. К счастью, мне наплевать, что обо мне думает мать Хейзел. После всего, что Хейзел о ней рассказала, мне не обязательно зарабатывать у нее очки.

Пишу прямо под ее строчками.

Ты могла бы сказать, что я лучше всех умею слушать. :)

Постепенно экран заполняется нашими репликами. Я по-прежнему прижимаю к себе Хейзел. И хотя стебли соломы царапают мои голые руки, мне нет до них дела. Я готов сидеть хоть на куче иголок.

Она меня несказанно злит, Кэмерон. Зачем она вообще приезжала, если ищет ссоры? Могла бы остаться на работе. Как я была глупа и наивна, что поверила, будто она может исправиться.

По щеке Хейзел вновь сбегает слезинка. Если бы бессердечная мать Хейзел только могла почувствовать душевную боль дочери так же остро и незамутненно, как я в эту минуту!

Некоторые люди не могут жить без драмы. И все же скрепя сердце я должен сказать тебе одну вещь: для основательницы полиции нравов твоей матери недостает приличий. Как ей удалось занять такой пост? Она кого-то подкупила?

Я телом чувствую смех Хейзел. Она закинула правую ногу на мою левую, и я пользуюсь моментом, чтобы положить свободную руку ей на бедро. Да, слишком интимный жест для друзей, но теперь и Хейзел, должно быть, поняла, что мне мало быть просто другом.

По-моему, слово «приличия» ей вообще незнакомо. Извини, что я завлекла тебя и твою маму на такой День благодарения. У вас наверняка были варианты получше.

Хейзел с извиняющимся видом поджимает губы, а я в полной мере наслаждаюсь ее естественной мимикой. Она не скрывает чувства под маской, тени под глазами не замазаны косметикой. Она абсолютно естественна. Я не отрываю глаз от Хейзел, даже когда беру из ее рук телефон, чтобы ответить.

Честно говоря, я не могу представить себе ничего лучшего.

И это правда. Моя мама прекрасно поладила с Джейми и дедушкой Хейзел, поэтому я не боюсь оставить ее с ними наедине. И только присутствие ведьмы омрачает картину. Хейзел углубляется в наш диалог, ловит мои слова, теснее прижимается ко мне. Я перекладываю ее вторую ногу поверх своих ног и пальцем рисую узоры на ее темно-коричневых колготках.

Спасибо. В том числе за то, что ты еще со мной разговариваешь, хотя я вела себя как последняя идиотка.

Вряд ли стоит интересоваться, в чем причина такого поведения. Я боюсь оттолкнуть ее, ненароком ограничить ее свободу действий. Мне ли не знать, как выглядят люди, которые от чего-то стараются убежать, я и сам такой. Мне очень хочется сказать, что я в состоянии ее понять, но для этого я должен открыть в душе потайной ящик, который тщательно запер, и сомневаюсь, смогу ли когда-нибудь его открыть. Я так и не ответил, поэтому Хейзел опять берет телефон и продолжает диалог.

Я убежала не потому, что не хотела быть с тобой. Просто слишком много для одного раза, понимаешь? Я никогда не приходила на это место без моего бывшего парня, и когда ты взял меня за руку, эмоции стали тянуть меня в разные стороны. С одной стороны, мне хотелось поцеловать тебя, с другой стороны, я сама запретила себе это делать, потому что это было наше место. Не знаю, следишь ли ты за ходом моих мыслей… Пойми, ты здесь ни при чем. Ты просто прелесть. И наше свидание тоже.

Черт! Не знаю, с какой планеты эта девушка, но точно не с Земли. Тепло наших тел сливается воедино, и когда я вижу, с какой непосредственностью она носит мою куртку, то почему-то горжусь этим.

Говоришь, ты хотела меня поцеловать?

Я пишу вопрос с усмешкой на губах, понимая, что за ее словами стоит намного больше. Однако я хорошо вижу, когда человек готов к откровенности. Хейзел пока что не готова.

Возможно, это когда-нибудь случится и она подробнее расскажет о своем бывшем, только не сегодня. Ничего страшного. Я могу себе представить тысячу разных, более приятных вещей, чем ее исповедь.

Хейзел, прежде чем ответить, проводит рукой по лицу.

А что, если да?

Она пытается напустить на себя неуверенность, но ее взгляд полон решимости.

И ты не сделала этого, потому что мы были на вашем месте. Так?

Наши губы вдруг оказываются совсем рядом. Кто к кому придвинулся плотнее, я или она? Не важно, главное, что расстояние все еще слишком велико. Приятный розовый аромат туманит мне мозги. Я отвечаю.

А как насчет этого места? Этого сарая? Ты его тоже с ним связываешь?

С одной стороны, я боюсь ее ответа, с другой – готов его добиваться.

Нет.

Пронесло.

Тогда я могу кое-что попробовать?

Мы снова смотрим друг на друга, но не в глаза, а на губы. Между ними наверняка возникнет идеальная гармония. Наши губы чертовски жаждут поцелуя.

Хейзел беззвучно произносит «да», и, пока она не передумала, я роняю телефон в солому, обнимаю ее за шею и преодолеваю последнюю дистанцию. Другой рукой я подтягиваю Хейзел на свои колени, чтобы ей было удобно сидеть, и целую ее. Впервые реально, а не в моем воображении.

Хейзел прижимается еще теснее, крепко держит меня за воротник черной рубашки, а я исследую ее губы своими губами. Мой язык потихоньку продвигается вперед, она приоткрывает рот, ее горячее дыхание сливается с моим, поцелуй набирает силу. Я крепче обнимаю Хейзел за шею, стараясь не сделать больно, а другую руку веду от бедер чуть выше. Черт, от поцелуя и ее веса на моих коленях у меня внизу уже все затвердело.

Я вдыхаю ее запах, а она мой, наши языки танцуют в одном ритме. Несколько прядей выбиваются из ее косы и падают на плечи. Хейзел тоже обнимает меня за шею и целует все более жадно. С каждой новой секундой интимных прикосновений я все больше твердею, мне чертовски трудно сдерживаться, чтобы не повалить Хейзел на солому и не раздвинуть ей ноги. Вкус ее губ напоминает десерт, теперь совершенно забытый. Я уверен, что не целовался подобным образом ни с одной женщиной.

До нее их было много; перед вступлением в армию я не раздавал клятв верности. Но такие ощущения для меня в новинку. Дрожь в пальцах, частое дыхание, щекотка в животе… Мне никогда не хотелось овладеть какой-либо женщиной так сильно, как Хейзел в этот момент.

Не знаю, как долго мы целовались, я мог бы продолжать целую вечность. Когда она кое-как высвобождается и я смотрю на ее припухшие губы, у меня в уме мелькают сцены, в которых на нас нет одежды. Хейзел трогает пальцами свои губы, словно желая убедиться в реальности того, что только что произошло. Я с тяжелым сердцем позволяю ей встать с моих колен и разыскать в соломе мой телефон. Пока она набирает текст, я пытаюсь справиться с возбуждением. Куда там!.. И наверняка Хейзел заметила, что у меня встал. В принципе, мне не стыдно – пусть знает, как она на меня действует.

Хейзел кладет мне телефон на ладонь и наблюдает за реакцией, пока я читаю.

Теперь я ни с кем не смогу целоваться в этом сарае, не думая о тебе.

Мои губы подрагивают в улыбке. Именно этого я и добивался.

А я и не хочу, чтобы ты с кем-нибудь целовалась.

Возможно, это чересчур самоуверенно, но в эту минуту мне невыносима мысль, что она могла бы целовать здесь другого. У Хейзел раскраснелись щеки. Теперь, когда я попробовал ее губы на вкус, мне чертовски трудно не давать волю пальцам.

Я сама не хочу.

Мы вновь занимаем прежнюю позицию. Я готов провести сидя на соломе весь остаток вечера. Мне хочется видеть Хейзел сияющей от счастья, а не плачущей.

Тут я вспоминаю, что принес пирог, хватаю тарелку, отклоняюсь назад и отщипываю первый кусочек. Подаю его на вилке и наблюдаю, как она жует. Даже это действие выглядит увлекательно. Черт, я превратился во влюбленного дурачка. И ничего не хочу менять.

Пока она ест свою порцию, я беру кусочек для себя. Мы молча сидим и жуем, пока на тарелке ничего не остается. Как две недели назад в кафе, и все же по-другому.

Хейзел смахивает большим пальцем крошки с губ и поворачивается ко мне лицом. Ее голова лежит у меня на коленях в опасной близости от убывающей эрекции. Она снова начинает набирать текст.

Кстати, моя лучшая подруга подарила мне два билета на концерт Crashing December. Концерт состоится через две недели. Если хочешь, можешь пойти со мной. Джейми обожает концерты, хотя ничего не слышит. Говорит, что чувствует музыку через вибрацию басов и это прикольно, вот я и решила предложить тебе.

Внутри меня возникает горечь, причину которой я не могу с ходу определить. Я любил ходить на концерты, но понятия не имею, как теперь получать удовольствие от музыки, если я ее не слышу. Однако перспектива провести с Хейзел вечер в считаные секунды сдувает все сомнения.

Я охотно пойду. И группа классная.

Яркая улыбка Хейзел – лучшая награда. Черт, да я готов в оперу с ней пойти, хотя не могу вообразить ничего более скучного. Моя мать любит оперу и таскала меня на концерты пару раз, и оба раза это было ужасно. В крайнем случае я смогу во время концерта просто смотреть на Хейзел, как сейчас. Она лежит, положив голову мне на колени, одна рука на груди, вторая ворошит солому. Кокон, в котором мы находимся, слишком уютен, мне не хочется его покидать; жаль, что нельзя вечно прятаться в сарае.

– Пора возвращаться в дом, – говорит Хейзел.

Я прочитываю каждое слово, словно ее губы созданы для того, чтобы я мог по ним читать.

– Пора, – беззвучно отвечаю я. – У тебя еще пара крошек на губах.

Абсолютное вранье, но оно дает мне повод наклониться к ней, подсунуть руку ей под голову и притянуть к себе, чтобы наши губы снова встретились. Насладившись поцелуем, я беззвучно шепчу: «С Днем благодарения». Мне приходит в голову, что, несмотря на все дерьмо, случившееся со мной за последние месяцы, за очень многое мне следует быть благодарным. Война отняла у меня и слух, и товарищей. И в то же время подарила мне Хейзел Паркер.