Невероятно, как меняется ощущение времени в зависимости от того, с кем ты находишься. Когда я сижу с матерью, минуты тянутся как часы. С Кэмероном все иначе. Мы бродим по вечерним улицам, безлюдным и тихим, наслаждаясь каждым шагом.

Телефоны лежат в карманах, а значит, мы не можем беседовать, но это молчание иного свойства, оно не пробуждает во мне тревогу и желание убежать. Напротив, я с удовольствием прислушиваюсь к шороху наших шагов по пыльной земле, ощущаю тихое присутствие Кэмерона, хотя оно невообразимо громко отзывается в душе.

Я не знаю, зачем привела его в это место, просто мне не хотелось, чтобы вечер закончился чересчур быстро. Кроме того, я давно здесь не бывала. Точнее, ни разу не приходила за этот год.

Мое любимое место рядом с фермой – естественное возвышение на окраине Бомонта. Здесь редко встретишь других людей, зато можно охватить одним взглядом всю городскую суету. Раньше подъем на холм вгонял меня в пот; сейчас я в такой хорошей форме, что запросто поднимусь на него три раза подряд.

Под подошвами скрипят камешки. Когда мы останавливаемся на макушке холма, я бросаю на Кэмерона многозначительный взгляд. Солнце почти закатилось, придется возвращаться в потемках. Весь окружающий мир затянуло темно-фиолетовой пеленой.

Кэмерон смотрит на ярко освещенный Бомонт и наконец достает телефон.

Кэмерон: Я ни разу здесь не был, хотя родился в этом городе. Как ты нашла это место?

Я сажусь на землю, подтягиваю колени к груди и отвечаю. Вскоре Кэмерон опускается рядом на достаточном расстоянии, чтобы мы не касались друг друга, но достаточно близко, чтобы я попала в плен исходящего от него аромата. Мне хочется склонить голову ему на плечо и излить душу, рассказать, как много значит для меня этот холм – куда я впервые пришла без Мейсона.

Хейзел: Его показал мне мой бывший парень, когда мы только встретились. Он обнаружил этот холм во время прогулки с родителями, и мы регулярно сюда приходили. Отсюда можно любоваться красотой города, не отвлекаясь на его шум.

Смысл, заложенный в моем сообщении, доходит до меня только тогда, когда я вижу, как напряглась челюсть Кэмерона. Возможно, он все отдал бы за то, чтобы услышать городской шум, от которого я стараюсь убежать.

Хейзел: Извини, если я выразилась бестактно.

Кэмерон: Ничего страшного. Просто твои слова навели меня на размышления. Когда я потерял слух, думал, что все кончено. Что жить дальше не имеет смысла. А теперь, честно говоря, я во многих ситуациях даже получаю удовольствие от тишины. Мир всегда казался мне слишком громким.

Хейзел: А есть ли вещи, которых тебе не хватает?

Я кладу телефон на песок, опускаю голову щекой на колени и, набирая текст, наблюдаю за Кэмероном. Причем смотрю не скрываясь, но он не дает мне почувствовать, что ему не нравится, когда я столь бесцеремонно его разглядываю. Красивые руки и шрам, который я впервые заметила по дороге на ферму, скрыты под курткой. На вершине холма дует холодный ветер, сдувающий Кэмерону на лицо пряди волос, и, хотя я, по идее, должна мерзнуть в своей тонкой курточке, у меня все пылает внутри.

Кэмерон: Мне много чего не хватает. Музыки, например. Я часто ходил на концерты или врубал в машине любимые песни по радио на такую громкость, что со мной никто не хотел ездить. А больше всего мне недостает голосов мамы и близких друзей.

Он делает паузу и с кривой улыбкой продолжает набирать текст.

Кэмерон: Ладно, последние слова беру обратно. По голосу мамы я скучаю, а без голоса Эндрю иногда мог бы обойтись. ;) Как и без его привычки громко портить воздух и рассказывать пошлые анекдоты.

У меня случается маленький припадок смеха, выжимающий слезы из глаз. Я не успеваю ответить – мой телефон опять вибрирует.

Кэмерон: Но в эту минуту мне сильно не хватает слуха.

Мой взгляд отрывается от экрана и останавливается на его лице. Кэмерон смотрит на меня, сосредоточив внимание на моих смеющихся губах. По-моему, начинает вибрировать сам воздух; я прекрасно поняла, что он хотел сказать своим последним сообщением.

Ему не хватает слуха, чтобы услышать звук моего смеха. Я глотаю комок в горле, снова ложусь щекой на колени и ловлю кайф от легких прикосновений ветра, воображая, что ко мне прикасается Кэмерон. Достаточно придвинуться к нему на пару сантиметров, и моя тоска будет утолена… И все же меня что-то останавливает. Что-то нашептывает, что вешаться на него в таком месте – дурной тон. Это место мое с Мейсоном.

В глазах набухают слезы, я утыкаюсь подбородком в колени и смотрю вниз на огни города. Меня всякий раз удивляет, как много всего люди способны создать своими руками. Из ничего вдруг возникают города, в которых бурлит жизнь.

Кэмерон: Я сказал что-то невпопад?

Боже, как ему объяснить?..

Мы с Мейсоном давно перестали быть парой, однако после его гибели прошло не так много времени, и я не знаю, имею ли право влюбляться сломя голову в парня, вызывающего во мне такие же чувства, как Мейсон. Если не еще более сильные.

Хейзел: Нет, не в тебе дело. Это связано не с тобой, а с моим бывшим парнем.

Кэмерон: Тем самым, который показал тебе это место?

Хейзел: Да, я сюда никогда не приходила без него и чувствую себя… странно.

Кэмерон: Мы можем вернуться в город. Я не хочу, чтобы у тебя было тяжело на душе.

Хейзел: Я не хочу уходить. Кроме того, надо смотреть в будущее. В конце концов, я не могу воскресить его из мертвых.

Отправив сообщение, я цепенею. Мне ни разу не доводилось говорить открыто о смерти Мейсона с кем-либо вне семьи или круга близких друзей. У Кэмерона перехватывает дыхание. Я жалею, что упомянула Мейсона на нашем первом спонтанном свидании, все испортив.

Кэмерон: Жизнь несправедлива.

Короткий ответ. Всего два слова. Я рада, что Кэмерон не прибегает к банальностям, не говорит, что ему очень жаль. Или что время все лечит. Еще лучше, что он не спрашивает о произошедшем с Мейсоном. Я пока не готова говорить на эту тему, и Кэмерон, как видно, это почувствовал. Он понимает даже те слова, которые я оставила при себе. Потому что произносить их вслух слишком больно.

Хейзел: Верно. С другой стороны, мне почему-то приятно снова здесь находиться. И я рада, что здесь не одна.

Я чувствую рядом какое-то движение, аромат парфюмерии Кэмерона становится сильнее, он набрасывает мне на плечи свою кожаную куртку. Как будто заметил, что от перемены темы меня бросило в холод. Я с благодарностью кутаюсь в куртку, ощущая на подкладке тепло его тела.

Когда Кэмерон наконец обнимает меня за плечо и притягивает к себе, у меня вырывается всхлип. Небольшое озеро слез, накопившееся в глазах, проливается на щеки. Мы сидим и смотрим на город, следим за светом фар мелькающих на улицах автомобилей. Огни напоминают светлячков, пробирающихся через лабиринт кварталов.

Близость Кэмерона изгоняет из моего тела последние остатки холода и наполняет его теплотой и чувством защищенности. Мы едва знакомы, и все-таки мне кажется, что он понимает меня так, как мало кто в моей жизни.

Он гладит мою руку и наконец прикасается к волосам, нежно перебирает пальцами пряди. Я закрываю глаза, прижимаюсь плотнее, наслаждаясь близостью, как будто меня никто никогда не обнимал. Именно такое у меня чувство. Новое – и в то же время хорошо знакомое. Возбуждающее – и одновременно заземляющее. Я уверена, что так меня еще никто не держал в своих руках.

Над городом пляшут первые звезды. Видны только самые яркие, остальные тонут в свете, исходящем от улиц и зданий. Я невольно вспоминаю звездные ночи на ферме, которые хотела показать Кэмерону. Каждый должен хотя бы раз в жизни увидеть Млечный Путь невооруженным глазом.

Пальцы Кэмерона теребят мои волосы, а я наслаждаюсь каждой секундой близости, которую уже не чаяла снова обрести. Если признаться, ее не хватало мне уже тогда, когда Мейсон был моим парнем. Мы целовались, занимались сексом, обнимались, но… он был в мыслях где-то еще. Война оставила от него только внешнюю оболочку. Я по сей день не знаю, что приключилось на войне с его душой. Он не рассказывал о пережитом, сколько бы я ни просила.

Заметив, что я опять ухожу в мрачные мысли, сосредоточиваю внимание на Кэмероне. Такое ощущение, что мы одно целое. Я кладу левую ладонь на его правую руку, осторожно поглаживаю его мышцы. Несмотря на холод, у него такие теплые руки, что я невольно сравниваю их с одеялом. Мои пальцы натыкаются на выпуклый край шрама под рукавом рубашки; я задерживаю их там и чувствую, что Кэмерон внутренне напрягся. Не хочет, чтобы я его там трогала? На всякий случай я убираю руку, однако у Кэмерона другое на уме. Он перехватывает мою кисть и возвращает ее на середину своей руки.

Я совершаю круговые движения по зажившей ране и вижу, как все больше расслабляется его тело. Меня тянет спросить, как он потерял слух, но я не спрашивала об этом – вдруг он решит, будто я замечаю в нем только отсутствие способности слышать? Однако я только что рассказала ему о Мейсоне, и это все меняет. Я вслепую нащупываю свободной рукой телефон, открываю наш чат и подношу большой палец к экрану.

Теперь или никогда.

Хейзел: Я не хочу портить момент… и все же позволь тебя кое о чем спросить.

Прежде чем я успеваю отправить сообщение, Кэмерон хватает мой телефон. Наверное, уже прочитал, что я написала, ведь мы сидим очень близко. Я смотрю на экран, такой маленький на его большой ладони. Кэмерон удаляет написанное мной. Большой палец левой руки на секунду зависает в воздухе… и набирает пять букв, всего пять букв, образующих одно слово, от которого холод вновь врывается в мое тело.

Война.

Глядя на экран, я начинаю дрожать и задыхаться. Кэмерон чутко ощутил перемену и продолжает писать, но я уже не уверена, хочу ли знать новые подробности.

Я не сомневался, что ты меня спросишь, где я получил шрам или потерял слух. Ответ на оба вопроса одинаков. На войне.

Опять на глаза наворачиваются слезы, смачивают ресницы, туманят зрение. Буквы на экране расплываются, как и огни в городе. Светлячки превращаются в золотистые лужицы.

Кэмерон откладывает телефон, берет меня за подбородок и поворачивает мое лицо к себе. Как бы мне ни хотелось закрыть глаза, чтобы спрятаться от его взгляда, я не в силах это сделать. Мы смотрим друг на друга. Многие служили в армии, из них многие были на войне и на собственной шкуре испытали ад на земле. Но сознание, что Кэмерон перенес ту же боль, что и Мейсон… Я твердо сжимаю губы, хотя меня тянет плакать. Потому что мы сидим там, где раньше я встречалась с Мейсоном, а его больше нет. Потому что я чувствую себя чертовой лицемеркой. Потому что мне на мгновение захотелось, чтобы Кэмерон меня поцеловал, а это место предназначено для поцелуев Мейсона.

Кэмерон заботливо вытирает слезы с моих щек и чудесными губами формирует беззвучные слова, заставляющие меня всхлипывать.

Все в порядке, Хейзел?

Нет, ничего не в порядке!

Вот что мне хочется крикнуть… но я не могу. У меня не получается нормально дышать и разговаривать. Покачав головой, я отстраняюсь, вскакиваю и мгновенно замечаю, как трудно стоять на ногах. Наконец я хватаю с земли свой телефон, отхожу немного в сторону и, пятясь, пишу, что мне пора идти. В душе я не хочу уходить. Все внутри тянет меня обратно в объятия Кэмерона, однако меня отталкивает от него неодолимая сила.

Он не Мейсон.

Он тоже служил в армии.

Я прохожу через все это снова.

Мне едва удалось выжить первый раз, и яркое напоминание о погибшем Мейсоне – последнее, что мне сейчас нужно.

Кэмерон читает мое сообщение, пытается подойти ко мне, но я качаю головой и выставляю ладони – мол, не приближайся. Затем поворачиваюсь и убегаю. Убегаю прямо в его куртке, окутанная умиротворяющим запахом. Я сбегаю по склону холма с максимальной скоростью, на какую способна в темноте. Бегу все быстрее и быстрее – и все-таки недостаточно быстро. С каждым шагом крепнет болезненное осознание: есть вещи, от которых невозможно убежать.

• • •

Даже не знаю, когда я в последний раз бегала так много, как в это воскресенье, которое постепенно подходит к концу. В груди колет, словно в нее воткнули мачете; сама виновата – неправильно дышала. Не могу сосредоточиться ни на чем, кроме мощнейшей бури эмоций в душе.

Внутренний голос говорит, что я изменяю Мейсону. Я привела в наш любимый уголок другого мужчину, вероятно, пережившего то же самое… и все же он не Мейсон. Второго такого, как Мейсон, нет на свете. И я не ищу ему замену.

Я ускоряю шаг и в третий раз за последние несколько минут ощущаю вибрацию телефона в кармане брюк. И в третий раз не обращаю внимания. Кэмерон наверняка безумно встревожен. Больше всего мне хочется написать, что он не виноват. Но не могу. Пришлось бы сделать остановку, а мне нельзя останавливаться.

Чем ближе я к университетскому кампусу, тем меньше у меня остается сил. Ноги превращаются в студень, ветер режет лицо. Если раньше я сравнивала дуновение ветра с руками Кэмерона, то теперь мне кажется, что меня наотмашь бьют кнутом.

Добравшись до комнаты в общежитии и закрыв за собой дверь, я сползаю по стене на пол. Кожаная куртка Кэмерона создала иллюзию, которую мне безумно хотелось превратить в реальность. Я вообразила, что у нас все будет хорошо, что в поисках близости с другим мужчиной нет ничего предосудительного.

Снова вибрирует телефон. Я достаю его дрожащими пальцами и сначала читаю сообщение в WhatsApp от лучшей подруги.

Скай: Мы созванивались три часа назад. Надеюсь, ты провела эти три часа с мистером, который учится, чтобы произвести впечатление на учительницу, и так аппетитно выглядит? Я просидела три часа как на углях и до сих пор не в курсе подробностей! Что у тебя??? Или ты все еще с ним? О боже, уж не сексом ли вы занимаетесь?

В других обстоятельствах сообщение Скай вызвало бы у меня улыбку, однако сейчас мне не до веселья. Я нажимаю на ее имя и делаю звонок. Подруга почти сразу отвечает на звонок.

– Очевидно, секса все-таки не было? Или я не угадала? Ты звонишь, чтобы сказать: «На помощь, спасите меня»? Готова разыграть ситуацию, будто у тебя случилось ЧП.

Мне кажется, что монолог Скай никогда не закончится. Услышав, что я плачу, она перестает смеяться.

– Эй, крошка! Что случилось?

– Кэмерон, – шепчу я.

– Что с ним? Он тебя обидел?

Тревожные звоночки в голове Скай буквально слышны даже в моей комнате, хотя ее квартира расположена на приличном расстоянии от кампуса.

– Нет, – шепчу я. Конечно не обидел. Просто был честен, чудесен и вообще слишком хорош.

– Тогда в чем дело?

Заботливый голос Скай обволакивает меня словно одеяло. Комок в горле становится не таким плотным. Хотя дышать по-прежнему еще тяжело, моим легким досталось во время пробежки. За сегодняшний день я определенно пробежала полмарафона. Завтра-послезавтра организм отблагодарит.

– Он… он тоже служил в армии.

Я вытираю слезы тыльной стороной ладони.

– Ох!

Иногда Скай тараторит, глотая точки и запятые, но сейчас у нее, похоже, отнялся язык.

– Я знаю, что он не Мейсон и что я ничего дурного не сделала, но, когда он сказал мне, что тоже был на фронте, меня чуть не прикончила совесть.

Больше я ничего не могу выдавить из себя, мои чувства невозможно описать словами. Во мне бушует целый вихрь чувств – паника, тоска, ощущение вины, стыд. Паника, потому что я надеялась больше не испытывать ничего подобного. Тоска, потому что не могу сопротивляться своему желанию. Чувство вины из-за того, что я предаю память о Мейсоне, хотя на момент его гибели мы уже расстались. И стыд, так как я просто убежала, не объяснив Кэмерону суть проблемы. Теперь он, должно быть, считает меня сумасшедшей.

– Ты рассказала ему, что случилось с твоим бывшим парнем?

– Нет, – едва слышно отвечаю я. – Только сказала, что он погиб, но не сказала как. Я пока не могу с ним об этом говорить. И просто убежала.

– Слишком много для тебя, – вслух произносит моя подруга то, что я чувствую в глубине души.

– Да.

Слишком много, слишком хорошо, слишком чудесно, слишком неодолимо. Я до сих пор чувствую прикосновение его рук, ласковые пальцы, скользящие по моим волосам, тепло его кожи.

– Хочешь, я приеду? Или переночуешь у нас? Посмотрим пару серий «Друзей»…

Предложение заманчивое, и все же мне надо провести ночь одной, разложить по полочкам свои мысли.

– Наверное, лучше будет просто лечь спать.

Спать, конечно, не получится, буду ворочаться с боку на бок, но это не страшно. Это надо пережить. Нельзя все время за кого-то цепляться.

– Точно? Я могла бы за тобой заехать.

– Точно. День выдался напряженный, я так устала, что сразу вырублюсь.

Господи, кого я обманываю!.. Скай сдается.

– Ладно. Тогда спокойной ночи, крошка. Если не сможешь заснуть – звони.

– Спасибо, Скай.

– На здоровье, – отвечает моя подруга озабоченным голосом. – И еще, Хейзел…

– Что?

– Ты и сама это знаешь, но все равно повторю: Кэмерон не Мейсон, он здесь, и он живой.

У меня дрожат губы. Я закрываю глаза и даю отбой. Скай права. Мне не обязательно переживать все еще раз только потому, что Кэмерон прошел через что-то похожее. Однако страх настолько велик, что я не знаю, как с ним сладить.

Телефон давит на ладонь как массивный камень. Приходит сообщение от Кэмерона.

Кэмерон: Хотя бы сообщи, добралась ли ты домой.

Во рту у меня пересыхает, зато щеки мокрые от слез.

Кэмерон: Прошу тебя. Я понимаю, что мы плохо знаем друг друга, но мне тяжело видеть, как ты страдаешь.

Ну почему он такой идеальный? Лучше бы заявил, что у меня не все дома и ему недосуг тратить время и нервы на такую, как я. Увы, Кэмерон подбирает самые правильные слова, просто фигня какая-то. Прекрасная фигня.

Хейзел: Я дома. Извини.

Я выключаю телефон, чтобы не впадать в искушение и не ждать, что он ответит. Отложив телефон в сторону, включаю свет рядом с дверью и сразу цепляюсь взглядом за коробку под кроватью.

Вытащив ее, сажусь на постель. Все письма до единого выучены наизусть, но это не мешает мне перечитывать их снова и снова, чтобы почувствовать себя ближе к Мейсону.

Я запускаю руку в коробку и провожу большим пальцем по письмам, которые Мейсон присылал из зоны боевых действий. Первым вытаскиваю конверт с самой последней датой, отодвигаю коробку и достаю письмо из конверта. Свернувшись на кровати калачиком, принимаюсь читать. Именно это письмо больше года назад в клочья разорвало мое сердце. Я попросила подругу перечитать его вслух, потому что, как видно, у меня есть склонность к мазохизму.

Хейз!

Будь я сейчас в Техасе, я бы обнял тебя и сказал, как сильно соскучился по тебе, как сильно люблю тебя. Но сейчас я сижу в жалком укрытии, где нет нормального туалета и окон, смотрю на пустой лист бумаги и мучаюсь, подбирая слова. Подбираю их вот уже три дня, а в итоге понимаю, что подходящих слов для того, что я хочу сказать, не существует. Я жалею, что пошел в армию. Надо было остаться с тобой. Увы, время нельзя прокрутить обратно. Эту мысль еще труднее выдержать, чем страдания и горе, которые я каждый день здесь наблюдаю. Я знаю, ты хочешь, чтобы я вернулся, но правда в том, что мне страшно. Страшно, что я не смогу больше быть с тобой, лежать с тобой в постели, обнимать тебя и говорить тебе о своей любви. Я боюсь, что того человека, в которого ты влюблена, больше нет. Меня разорвало здесь на куски – если не в физическом, то в духовном смысле. Некоторые части еще можно подобрать и спасти, однако другие навсегда останутся в песках Афганистана. У меня болит сердце, когда я пишу это письмо, а ребята из моего подразделения сейчас находятся со своими семьями и подругами. И все же я чувствую, что принял правильное решение. Ты меня больше не узнаешь. И, черт возьми, Хейз, я хочу остаться в твоей памяти таким, каким ты меня полюбила. Цельным человеком, а не развалиной, не способным сомкнуть глаз, потому что ему, как ребенку, снятся кошмары. Ты заслуживаешь получить целое, а не половинку, благополучие, а не обломки. Получить такого человека, который позаботится о тебе и Джейми, не будет вам в тягость. Мне очень жаль, милая. Я страшно сожалею, что впустил в нашу жизнь войну. Что свистящие вокруг пули попали в нашу любовь. Ты заслуживаешь самого лучшего. Я не могу этого дать. Извини. Больше писем не будет.

С любовью,

Подушка впитывает мои слезы, я вожу пальцами по строчкам, мечтая, чтобы они никогда не поблекли. Слова Мейсона всякий раз накрывают меня как снежная лавина. Я выпускаю листок из рук, пододвигаю коробку и наугад беру другое письмо, чтобы буквально впитать сердцем каждую написанную от руки строку.

Привет, моя дорогая!

Я сижу сейчас в лагере – ждем, когда подвезут продукты, – и не могу не думать о тебе. Помнишь гриль в саду моих родителей? Прошлым летом мы сидели на качелях с навесом, отец в ужасно некрасивом фартуке жарил мясо, мать накрывала на стол. Джейми играл в саду в футбол, а мы обсуждали, где разместить бассейн.

Почему-то я не могу выбросить из головы этот день. Не могу дождаться момента, когда наконец построю этот чертов бассейн, чтобы увидеть, как ты в нем плаваешь. Мысль об этом помогает мне держаться, хотя это чертовски трудно делать. А все благодаря тебе.

Надеюсь, что у тебя будут хорошие отметки и что твоя мать не превратит твою жизнь в ад. Передай брату, что я жду не дождусь еще раз сыграть с ним в футбол.

Люблю,

Новые слезы, новая волна стыда и вины. Жизнь душит меня, придавливает к матрацу, мне не хватает воздуха. Я помню, с каким нетерпением ждала каждого письма. Каждый день после занятий бежала на почтамт и дрожащими пальцами открывала свою ячейку.

Но чем дольше отсутствовал Мейсон, тем больше пугали меня его письма. С каждым новым конвертом нарастало чувство, что я его постепенно теряю.

Я прижимаю родные строки к сердцу, закрываю глаза и воображаю, что он лежит рядом: сначала он погладит мою щеку, потом поцелует в кончик носа. Однако стоит мне открыть глаза, как я вижу только его слова, не его самого. Я засовываю оба письма в конверты, кладу их обратно в коробку и вытаскиваю следующее. Потом еще одно. И так до тех пор, пока не устаю читать.

Обычно, начитавшись писем, я вижу во сне Мейсона, но сегодня все происходит иначе. Сегодня я проваливаюсь в сон и вижу Кэмерона.

Мне снится тепло его кожаной куртки, нежные прикосновения и огни машин, похожие на светлячков.