Дом родителей Мейсона находится рядом с прибрежным парком Кольера. Когда я приходила сюда, обязательно гуляла по берегу реки Нечес. И сегодня тоже – но не гуляю, а совершаю пробежку. Приходится бежать быстро, чтобы не задавили воспоминания, связанные с каждым клочком здешней земли. Как часто сидели мы с Мейсоном на этом берегу!

Температура впервые за много месяцев опускается ниже двадцати градусов, реку ерошит легкий ветерок. Я бегу вдоль берега, мысленно готовясь к часовому визиту к родителям моего бывшего парня. После смерти Мейсона я навещала Ричарда и Оливию несколько раз; со времени последнего посещения прошло три месяца, и угрызения совести заставили меня пойти к ним сегодня. Я знаю, что они на меня не в обиде, смерть их сына по-своему тоже вырвала меня из жизни. Мне хочется сказать им, что я впервые за долгое время снова чувствую себя живой, но боюсь, что они составят обо мне превратное представление.

Как долго принято жить в оцепенении, прежде чем тебе будет позволено очнуться? Как долго должна душить печаль, прежде чем можно будет вздохнуть полной грудью? И что подумают Ричард с Оливией, если узнают, что мои мысли уже несколько дней вращаются не вокруг их сына, а вокруг другого мужчины?

В принципе, я знаю ответ заранее. Оливия скажет, что все нормально. Возможно, даже спросит, кто этот молодой человек и где мы познакомились. А еще я знаю, что она будет задавать эти вопросы, ощущая жжение в глазах, потому что мое место было рядом с Мейсоном.

Ричард, напротив, задаст всего один вопрос: «Ты счастлива, дитя мое?»

И я не смогла бы на него ответить, потому что до сих пор сама не знаю ответа. Неужели гормоны играют со мной злую шутку и потом подставят ножку, чтобы я шмякнулась носом в грязь действительности, которая навсегда связала меня с их сыном? Узы, соединявшие меня и Мейсона до того, как он записался в армию, были слишком крепки.

Ноябрь в Техасе накинул на город серый полог. Я вижу первые жилые дома с левой стороны Пайн-стрит, оставляю реку за спиной и направляюсь к белому дому с синими ставнями. Мы с Мейсоном мечтали, что однажды устроим здесь гнездышко, когда Ричард и Оливия наконец осуществят свою мечту о кругосветном путешествии. Мы даже решили, в каком месте поставим детскую кроватку. Планировали жарить мясо на гриле по пятничным вечерам и устраивать пикники с блинами по воскресеньям. Кроме того, собирались сделать в саду за домом бассейн.

А сегодня я вступаю в знакомый палисадник и чувствую себя непрошеным гостем. Родители Мейсона твердили, что считают меня частью семьи, но я не уверена, что хочу ею быть. Постоянно возвращаться в прошлое, в дом, помнящий смех Мейсона, которого я больше не услышу? Проходить мимо комнаты, где мы впервые вместе переночевали, где я первый раз познала мужчину?

Собираю остатки храбрости, поднимаюсь по трем ступенькам и нажимаю кнопку дверного звонка. Горло невольно перехватывает. До сих пор помню, с каким возбуждением приходила сюда после того, как мы познакомились. В то время Мейсон жил с родителями, поэтому мы обычно встречались или у него, или в городе.

При звуке шагов за дверью хочется немедленно развернуться и убежать. Инстинкт, толкающий к бегству, призван оберегать меня, а на самом деле только ставит палки в колеса моего исцеления. Когда Оливия открывает дверь и смотрит на меня как мать на родное дитя, инстинкт бегства превращается в нечто иное – в желание, чтобы тебя заключили в объятия. Именно объятий мне не хватало от матери. С того черного дня в апреле она обняла меня всего один раз.

– Хейзел, дорогая! Какой сюрприз! Проходи!

Оливия расставляет руки, и секунду спустя я утыкаюсь носом в ее плечо.

– Посмотри, кто пришел, Ричард! – зовет она мужа, вводя меня в дом и тихо закрывая за собой дверь.

На первом этаже пахнет ванилью – этот аромат навсегда стал в моем сознании символом любви. Любви и утраты.

– Как хорошо вас видеть, – всхлипываю я, роняя слезы на бежевый пуловер Оливии. Я знала, что соскучилась, однако не ожидала, что тоска окажется такой сильной. Я нескоро выпускаю мать Мейсона из объятий. Она смотрит на меня с теплой улыбкой. Венчик морщин, окружающий ее голубые глаза, наносит моей душе болезненный укол. Мне не суждено узнать, будут ли у Мейсона в зрелом возрасте такие же морщинки или он пойдет в отца… Ричард по-прежнему выглядит молодо, хотя ему за пятьдесят.

– Значит, я не ослышался!

Густой голос, каким Ричард в моем воображении читал бы сказки нашим с Мейсоном детям, заставил меня оторвать взгляд от Оливии. Отец Мейсона с улыбкой подходит к нам, тоже расставляет руки и крепко обнимает меня.

Рост Ричарда метр девяносто – настоящий великан, я всегда чувствую себя в его объятиях маленькой девочкой. Сегодня не исключение. Нет, сегодня все-таки чуть иначе. Сейчас я чувствую себя ребенком не только из-за роста, но также из-за сумбура в сердце. Раньше я считала, что взрослые всегда держат свои эмоции под контролем и что так и должно быть. Что надо держать себя в руках и, сжав зубы, продираться через жизнь. Однако истина в том, что очень много взрослых отрезали себя от своих чувств, словно увидели в них страшное зло, и такое отношение вовсе не говорит о том, что они держат свою жизнь под контролем. Скорее наоборот.

– Пройдем в гостиную. Хочешь чаю, Хейзел? – трогает меня за руку Оливия.

– Как я могу отказаться? Лучше вас никто не умеет заваривать чай.

И я не преувеличиваю. Оливия родилась в Англии и приправляет чай молоком и ароматическим сиропом.

Ричард кладет мне руку на плечо, и мы входим в гостиную, которая также служит столовой. Когда-то мы обедали здесь все вместе каждое воскресенье. Ничего не изменилось. Все та же мебель, что и много лет назад, на стенах всё те же кофейного цвета обои, на темном комоде у окна стоит состарившийся телевизор.

Только сервант, в котором семья выставляла вазы, привезенные из поездок в разные страны, теперь служит алтарем.

Алтарем памяти о Мейсоне.

Затаив дыхание, подхожу к серванту, сжимаю губы и провожу пальцем по фотографии моего бывшего парня. Маленький Мейсон снят в саду рядом с семейным любимцем, псом Спенсером. Я не застала Спенсера, но хорошо знаю его по рассказам и фотографиям. Еще одно фото сделано в первый день школы – Оливию и Ричарда распирает гордость. Справа находится снимок, на котором видна я: мы с Мейсоном стоим, тесно обнявшись, на берегу реки. Фотографии около трех лет, от ее вида у меня судорогой сводит желудок.

– Нам очень дорога эта фотография. – Оливия вернулась с чаем на подносе, аромат растекается по всей комнате. Она остановилась рядом со мной и с улыбкой смотрит на фото.

– Я знаю, что вы расстались еще до его гибели, но все же… – Оливия ставит поднос на сервировочную тележку рядом с мягким гарнитуром и снова подходит ко мне. – …Все же я всегда почему-то думала, что между вами не все кончено. Если бы он только вернулся…

На последних словах у нее срывается голос, я еще раз обнимаю Оливию – отчасти чтобы успокоить ее, отчасти чтобы успокоиться самой.

– Мне тоже так казалось.

Я действительно не хотела отказываться от надежды на исполнение наших планов раньше времени. И лишь потом, позже, «может быть, когда-нибудь» превратилось в «никогда».

Пока мы обнимаемся, Ричард разливает чай, а я, пользуясь возможностью, рассматриваю последний снимок на алтаре. Мейсон в военной форме. Его улыбка наносит мне удар прямо в сердце. Он выглядит таким довольным перед отправлением на войну! Форма ему к лицу. Золотисто-каштановые волосы подстрижены короче, чем обычно, а вот глаза плюшевого мишки все те же и не потеряли своего выражения.

– Садитесь за стол, – позвал Ричард, успевший занять свое постоянное место. Грациозно садится Оливия, я опускаюсь напротив, беру в руки чашку и грею пальцы, хотя во время пробежки они не должны были замерзнуть. С того момента, когда переступила порог, я всем телом ощущаю холод, который не хочу ассоциировать с семьей Мейсона. Я люблю Ричарда и Оливию, они были частью моей жизни целых четыре года. Я не сомневалась, что к алтарю меня поведет Ричард, ведь мой собственный папаша исчез без следа.

– Как ты, дорогая? Как учеба?

Прежде чем ответить, я делаю глоток чая.

– Учеба, по-моему, идет довольно хорошо. – Я с вялой улыбкой смотрю в чашку. – Месяц назад я опять начала давать уроки. Это помогает.

– Ты всегда любила преподавать. Хорошо, что снова этим занялась. – Ричард смотрит на меня взглядом, полным любви, объявляющим решительную борьбу холоду в моей душе. Я не хочу терять этих милых людей, как и воспоминания, живущие в их доме. Даже если они доставляют боль.

– А у вас как дела? – Я ставлю чашку на стол и внутренне напрягаюсь в ожидании ответа. И мать, и отец Мейсона беспощадно откровенные люди, поэтому я не ожидаю услышать стандартные отговорки вроде «ничего, помаленьку». Они не станут кривить душой.

– По утрам все еще тяжело вставать, – тяжело вздохнув, произносит Оливия. Она вытирает краешки глаз и смотрит на алтарь Мейсона. – Иногда я воображаю, что он сидит с нами за столом или играет в саду со Спенсером… Я хожу на терапию и надеюсь, что скоро это прекратится.

– Мы до сих пор ждем, когда армия вернет его вещи, – вставляет Ричард.

– Вещи? Какие вещи?

Я отхлебываю чай, чтобы отвлечься от бури эмоций в груди.

– Лейтенант Маккин сказал, что у Мейсона сохранились кое-какие личные вещи. Вероятно, коробка с вещами где-то затерялась.

Слово «затерялась» Ричард сопровождает жестом, изображающим кавычки.

– Ричард не успокоится, пока мы ее не получим, – с неожиданной твердостью говорит Оливия.

Я прекрасно ее понимаю. Мне тоже хотелось бы найти утешение. Получить какой-нибудь предмет, который был у Мейсона в тот момент, когда оборвалась его жизнь.

Я сижу у родителей моего бывшего парня еще два часа, время пролетает на удивление быстро. Мы смотрим старые фотоальбомы, гуляем по берегу реки, беседуем о Боге и мире. На душе становится легче от того, что не все разговоры вращаются вокруг Мейсона: так мне кажется, что я действительно стала частью их жизни, а не просто потому, что их сына больше нет в живых.

Покидая под вечер дом Ричарда и Оливии, я чувствую в душе покой, какого не ощущала сегодня утром. Угрызения совести улетучились вместе с ароматом вкусного чая Оливии. Довольная тем, что я их не потеряла, бегу в общежитие с улыбкой на губах, сожалея, что ее не может увидеть Мейсон. Где бы он сейчас ни был.

• • •

– Как там родители Мейсона? – интересуется Скай. Мы не видимся по несколько дней и поэтому решили чаще друг другу звонить. Вообще-то мы учимся в одном университете, но после того, как Скай выбрала семьеведение, оказалось, что график наших лекций совершенно не совпадает. Нам просто некогда встречаться. Поэтому я с нетерпением жду Дня благодарения и длинных выходных.

– Все хорошо. Сначала меня мучила совесть, хотелось повернуться и убежать, но, стоило его маме обнять меня, угрызения совести как ветром сдуло, – отвечаю я, уворачиваясь от прохожих.

На прогулке по вечернему Бомонту с телефоном в руках мне помогают беспроводные наушники. Моя лучшая подруга удобно расположилась на диване. Как было бы здорово вернуться в общагу и застать Скай на месте в нашей комнате! Увы, вместо нее, скорее всего, придется выслушивать очередную ссору Софии с ее парнем.

– Вот видишь! Я с самого начала говорила, что тебе нечего стыдиться.

– Ну, сама знаешь, как бывает. От таких ощущений нельзя просто отмахнуться.

Скай с небрежным видом смотрит куда-то в сторону, словно не расслышала мою реплику. Но я-то знаю: ее саму мучает совесть за то, что произошло в прошлом году. В тот вечер, когда ее лучший друг покинул страну, уезжая на работу в Европу, она попала в аварию. И вместо того, чтобы рассказать ему правду, несколько месяцев утаивала новость. У меня до сих пор бегут мурашки по коже, когда я вспоминаю, каким потерянным выглядел Картер на пороге нашего номера, впервые осознав, что его девушка сидит в инвалидной коляске. А он не имел о случившемся ни малейшего понятия.

Поэтому сегодня никто не может сравниться со Скай по части угрызений совести.

– Родители Мейсона должны понимать, что твоя жизнь не может стоять на месте. Когда-нибудь она сдвинется с мертвой точки. И, зная тебя, они понимают, что ты их никогда не забудешь, как не забудешь и Мейсона.

Как я могу его забыть? Свою первую любовь.

– Спасибо, Скай. Я соскучилась по тебе. Давай устроим марафон по просмотру «Друзей», хорошо? У меня появляются первые абстинентные симптомы.

– Ты соскучилась по сериалу или по мне?

– По вам обоим.

– Лады. Отправлю Картера к моей маме. У нее очередной приступ ремонтомании, свободные руки ей пригодятся. Кстати, куда ты сейчас идешь?

Скай смотрит на экран телефона. Как видно, пытается выяснить, где меня носит в воскресный вечер.

– Я иду во «Флауэрпауэр». Весь день ничего не ела, просто с голоду умираю.

Подняв голову, я вижу, что уже почти прибыла на место. «Флауэрпауэр» – мое любимое кафе Бомонта, в прошлом году я заразила Скай страстью к пирожным, супам и салатам, которые там продаются.

– Ну вот, теперь меня еще и в это кафе тянет, – вздыхает Скай. – Но Картер уже в пути, он привезет пиццу из «Тезоро», так что ты там поужинай за нас двоих.

– Обязательно. А от твоего имени что заказать?

– Возьми кусочек шоколадно-творожного торта. Если бы за еду можно было выходить замуж, этот сладенький пирожочек был бы моим избранником.

– Смотри, ты сейчас себе всю блузку слюнями испачкаешь, – предупреждаю я подругу. Скай торопливо вытирает губы, как будто у нее и вправду потекли слюнки.

– Я уже на месте. Завтра созвонимся? – Я посылаю подруге воздушный поцелуй. Заглянув внутрь кафе через витрину, разеваю рот.

– Хейзел, закрой рот. А то вместо торта наглотаешься мух.

– О боже, он здесь!

– Кто здесь? Красавчик официант, которого мы видели в последний раз?

– Кэмерон, – шепчу я, глядя в кафе как идиотка. Он сидит за столиком с левой стороны от музыкального автомата, склонился над какими-то бумагами. Или рисует? А может, решил возобновить учебу? Я до сих пор горю желанием узнать, что он имел в виду, сказав «жизнь помешала». Мне очень многое хочется о нем узнать.

– Минутку, тот самый Кэмерон, извращенно влюбленный в Пикассо?

– Не извращенно, Скай, а одержимо.

Закусив нижнюю губу, я украдкой смотрю на Кэмерона. Он постукивает себя кончиком шариковой ручки по лбу – похоже, полностью ушел в изучение бумаг. Боже, как удается некоторым постоянно сохранять такой привлекательный вид?

– Хейзел, переключи камеру, или я сейчас сяду в коляску и сама приеду! Ты уже целую неделю трындишь об этом загадочном типе, а я даже не знаю, как он выглядит.

Скай выжидающе вскидывает брови. Я выполняю ее просьбу и направляю камеру так, чтобы она могла хотя бы одним глазком взглянуть на Кэмерона.

– Если он сейчас обернется и увидит, что я его снимаю, ты мне будешь должна сотню, – шепчу я в микрофон. В ответ раздается присвист.

– Ух ты!

Я позволяю Скай еще немножко посмотреть и переключаю камеру обратно – не хочу, чтобы Кэмерон застукал меня за подглядыванием.

– Теперь мне понятны твои душевные мучения.

– Какие еще мучения? Нет у меня никаких мучений!

Если бы. После поездки с Кэмероном на ферму прошло два дня, и мы время от времени перебрасывались сообщениями. Вчера писали друг другу полночи, однако сегодня еще не общались, потому что я посещала родителей Мейсона и не могла сосредоточиться ни на чем другом.

И вот он сидит в моем любимом кафе, словно его туда собственноручно направил Господь Бог. Иногда мне кажется, что Бог разыгрывает симуляции с помощью нас, людишек. Подбрасывает вещи, из-за которых все летит кувырком. Иногда это просто камень на дороге, иногда – Кэмерон.

– Ты явно втюрилась. У тебя щеки раскалились докрасна.

– Глупости!

Нет, вовсе не глупости.

– Иди к нему и сядь рядом, – предлагает Скай.

В принципе, ничего такого – мы как бы уже друзья. Только вряд ли мои чувства можно классифицировать как дружбу.

Мой взгляд еще раз скользит по растрепанным темным волосам, серой рубашке, удачно подчеркивающей цвет глаз. Кожаная куртка лежит рядом на мягкой скамье. Когда я замечаю, как он достает из внутреннего кармана куртки черный блокнот, я кривлю губы, чтобы не вскрикнуть от радости.

– В чем дело? Он что, снял рубашку? Почему ты лыбишься до ушей? – допытывается Скай.

Знаю: она все отдала бы за возможность оказаться сейчас рядом со мной и насладиться спектаклем из первого ряда зрительского зала.

– Кажется, он пришел сюда учиться.

– У-у, классно!

– Учить язык глухонемых, Скай. Он изучает язык жестов!

Я не уверена, что бумаги на столе – это выписки с моего урока, но зачем ему тогда блокнот Джейми?

– Еще лучше! Твой ленивый аноним на самом деле оказался тайным зубрилой, – подначивает Скай. – Шевели своими прелестными булками и топай в кафе. Закажи что-нибудь и подсядь к нему.

– Ты серьезно?

– Естественно. И не забудь съесть торт от моего имени.

Я обещаю подруге взять даже два кусочка – пусть потом живот болит за двоих – и отключаюсь. Потом еще некоторое время, набираясь храбрости, наблюдаю через стекло витрины за Кэмероном. Однако когда я наконец вхожу в помещение, идея больше не кажется мне такой уж сногсшибательной. Кэмерон пришел сюда заниматься. И сидит один неслучайно. Если бы он желал находиться в компании, кого-нибудь взял бы с собой.

Над деревянной стойкой из динамиков льется песня Тейлор Свифт. Я заставляю себя оторвать взгляд от Кэмерона, чтобы не налететь на стол и не сломать себе ноги. В моей жизни хватает переломов. И разбитых сердец. Как видно, у меня это на роду написано.

Не обращая внимание на то, что парень, из-за которого я плохо сплю уже две ночи, сидит всего в нескольких метрах, я подхожу к стойке, заказываю суп-рагу по-техасски с хлебом и два куска шоколадно-творожного торта в придачу. При этом у меня едва не срывается голос – так я спешу выскочить из кафе. Парень за стойкой принимает заказ и уходит на кухню. Я проклинаю заведение за то, что мне негде спрятаться от Кэмерона. Повсюду расставлены гигантские горшки с еще более гигантскими цветами, но рядом со стойкой нет ни одного укрытия. Если Кэмерон поднимет голову, он наверняка меня заметит.

Я впиваюсь ногтями в деревянную крышку прилавка и стараюсь отвлечься, слушая ангельский голос Тейлор Свифт.

Увы, я не учла происки Бога, решившего еще раз разыграть симуляцию. Ощутив вибрацию телефона, я поначалу думаю, что это опять звонит Скай, которой я обещала представить подробный отчет. Однако на экране появляется имя Кэмерона. Мне хочется провалиться сквозь землю.

Кэмерон: Это не ты, случаем, стоишь у прилавка «Флауэрпауэр»?

Черт! Давно он меня заметил? Может быть, он заметил меня еще тогда, когда я рассматривала его через витрину? Не оборачиваясь, я ввожу ответ.

Хейзел: Почему ты спрашиваешь?

Я жду сообщения, широко раскрыв глаза и чуть не до крови кусая губы. Ответ наконец приходит.

Кэмерон: Потому что я уверен, что не спутаю твой зад с сотней других.

Черт побери! Он узнал меня по заднице? Вот, значит, на что он смотрел. Боже, я краснею как помидор – или как техасское рагу, которое как раз принес из кухни официант. Я достаю кошелек, чтобы заплатить за еду. Приходит новое сообщение.

Кэмерон: Подсядешь ко мне?

Надо бы отказаться. Не потому что он как-никак мой ученик, но чтобы оградить свое сердце от дальнейших потрясений. Однако я не нахожу в себе сил это сделать. Я не в состоянии притвориться, что у меня есть какие-то срочные дела, не позволяющие принять его приглашение. Поэтому с извиняющимся видом улыбаюсь официанту: «Я передумала и буду есть здесь».