В традиционных обществах обряды, связанные со смертью, похоронами и поминовением, имеют двойственный смысл. С одной стороны, они направлены на разрыв связей между ныне живущими и умершими, с другой – на сохранение контактов с душами усопших[157]. Эти действия продиктованы двумя чувствами: тоской и страхом, тесно связанными с восприятием смерти[158]. В народной христианской культуре глубокая тоска по умершим считается грехом, так как противоречит религиозному пониманию смерти как начала «новой жизни»[159]. Продолжительная скорбь осуждается социумом как нечто неправильное и потенциально опасное. Тоскующий по покойнику человек не отпускает его на тот свет, как бы зовет душу умершего остаться среди живых. В мифологическом восприятии мира сильная эмоциональная связь не дает душе уйти в иной мир, из-за чего она остается в лиминальном (переходном) состоянии между двумя пространствами. Таким образом нарушаются символические границы между мирами: социумом живых людей и пространством смерти.

С миром мертвых в народной культуре можно общаться двумя способами. Первый – в рамках поминальной обрядности, когда явление умерших воспринимается как визит родителей, предков. В таких случаях души могут помочь живым, если они соблюдают все, что предписано обрядом. При нарушении традиций, неуважительном отношении к умершим души могут рассердиться и наслать на живых болезни, несчастья. Представления о связи между тем миром и людьми, почтительное отношение к ушедшим родичам и поминальные традиции часто рассматривают в контексте культа предков. Этот культ предполагает почитание умерших естественной («правильной») смертью. Фольклорист Д. К. Зеленин относил их к разряду «родителей»: это «умершие от старости предки, это покойники почитаемые и уважаемые, много раз в году поминаемые»[160].

Иная форма коммуникации предполагает нежелательное, часто неожиданное видение усопшего, когда сама душа человека воспринимается как демон. Большинство быличек о встрече с усопшими повествуют о действиях так называемых заложных покойников. Этот термин в фольклористику и этнографию вошел благодаря работам Д. К. Зеленина. По его определению, «заложные» или «мертвяки» – «это люди, умершие прежде срока своей естественной смерти, скончавшиеся, часто в молодости, скоропостижною несчастною или насильственною смертью»[161]. Они не могут найти покой на том свете и часто являются живым. К этой категории персонажей относят души грешивших при жизни людей, колдунов, неверующих и неверно захороненных, не успевших вступить в брак. Эти несчастные не выполнили предписанную традицией жизненную программу, ушли раньше положенного срока по неестественным причинам. Интересен термин «заложный», взятый ученым из фольклорной традиции Вятки. Д. К. Зеленин понимал его в значении «заложенный досками или кольями»: таким образом ранее хоронили умерших «неправильной» смертью, в отличие от захороненных в земле[162]. Некоторые авторы трактуют слово «заложный» как синоним слова «забытый»[163]. Так раньше говорили об умерших, чью память не чтят живые потомки.

Умерших «неправильной» смертью не принято хоронить на общих кладбищах, отпевать, поминать. Нарушение этих запретов может привести к катастрофам: засухам, граду, неурожаю. С точки зрения верующих христиан, их не принимает земля и Царство Божие. Погребально-поминальные обряды и некоторые магические действия выполняют нормализирующую функцию: они обеспечивают изгнание неупокоенной души из мира живых и водворение ее на тот свет, предотвращение дальнейшего хождения по миру[164].

Души мертвецов разные народы Урало-Поволжья описывают схожим образом. Эти персонажи сохраняют в себе демонические черты и при этом имеют признаки живого человека. С одной стороны, мифологические персонажи, как правило, имеют прижизненное имя, сохраняют отношения родства и свойства (чей-то муж, брат и др.), что делает покойников частью социума. С другой стороны, в описании этих персонажей присутствует указание на причину смерти («утопленник», «убитый») и бестелесность («призрак», «дух»). Таким образом, заложный покойник занимает в системе персонажей пограничное положение, находится как бы на границе двух воспринимаемых пространств: мира живых людей и умерших[165].

Поминальная обрядность направлена на поддержание и восстановление порядка. Пространство смерти в народном представлении должно быть отделено от живых. Тот свет в текстах традиционной культуры мыслится как нечистое, потенциально опасное место. Согласно взглядам французского антрополога Э. Дюркгейма, для религиозно-мифологической сферы культуры внутреннее разделение, противопоставление двух начал является определяющим: «Таким образом, вся религиозная жизнь вращается вокруг двух противоположных полюсов, которые противополагаются как чистое и нечистое, священное и кощунственное, божественное и дьявольское»[166]. Обрядовая сторона культуры восстанавливает символическую границу между обжитым пространством социума и потусторонним миром. Во время похорон, посещения кладбищ, поминальных действий носители традиций защищают себя от негативного влияния мертвых с помощью различных ритуалов.

В удмуртских деревнях был известен обряд чекан (в настоящее время видоизменившийся и редко воспроизводимый), который представляет собой ритуальное поминовение мертвых, не захороненных на местном кладбище вследствие «неправильной» смерти. Обычно так поминали умерших вне родной деревни и самоубийц. Обряд поминовения сопровождался жертвованием животного (обычно быка), ритуальным возлиянием, исполнением ритуальных напевов. Многие удмурты и по сей день верят, что умершие «неправильной» смертью могут быть опасны для человека, потому что являются источниками болезней. Говорят, например, что хворь может быть наслана мертвецом, если потревожить место его захоронения. К таким потенциально опасным покойникам относят самоубийц и умерших в результате неожиданных происшествий, например убитых и утопленников, а также некрещеных детей, мертворожденных. Такие души, называемые на удмуртском языке кутысь, насылают на людей болезни и несчастья. Чтобы излечиться, необходимо принести кутысь жертву в виде еды. Заложных покойников удмурты раньше поминали в отдельных сакральных пространствах.

Согласно чувашским обрядам, некрещеных взрослых и детей не отпевают при погребении. Неупокоенные души могут являться живым в образах летающих огней, перемещаться на метлах[167]. Этнограф В. К. Магницкий фиксировал, что души покойников могут принимать вид огненных змей, по форме напоминающих падающие звезды. Если поймать такой дух рукой, то он способен исполнить любое желание и полностью подчиняется воле человека[168]. Д. Месарош приводил подробные описания представлений чувашей о злых неупокоенных душах и явлении мертвецов. Плохим знаком считалось увидеть покойника во сне, так как это означало скорую смерть. По чувашским поверьям, некоторые болезни (например, эпилепсия) могут быть вызваны встречей с мертвецами. К живым приходят голодные покойники, насылают на них болезни и требуют угощений. В таких случаях их принято задабривать лепешками и просить не тревожить живых. Еще одна причина, по которой умершие являются к своим родственникам и соседям, – это причиненные им при жизни обиды и нанесенные оскорбления. Такие души хотят отомстить людям, увести их за собой. Чтобы мертвецы не могли возвратиться из могилы, на похоронах следили за тем, чтобы до закапывания в землю вся их одежда была развязана. Считалось, что это лишит покойников возможности передвигаться в мире людей. Если в чувашской деревне одновременно умирало много людей, это явление приписывали кому-то из умерших – тому, кто якобы регулярно возвращается в родную деревню из своей могилы. Сельские жители раскапывали могилы таких подозреваемых, открывали их гробы. Если кто-то из покойников закусил свою одежду или кисть руки, тот и есть возвращающийся мертвец. Тогда его переворачивали лицом вниз и заново закапывали. Полагали, что после ритуала покойник уже не сможет выкопать себе выход на поверхность земли. Неупокоенными душами становились, как правило, злые люди, имевшие репутацию колдунов. Если усопшего подозревали в приходе с того света, то местные жители также вскрывали его могилу, вонзали в сердце осиновый кол и вновь закапывали. Д. Месарош описал также образ «придорожного покойника» (султи виле), который нападал на людей без конкретной причины. Обычно бродячими душами становились умершие вне дома, в дороге, погибшие на чужбине солдаты. Таких духов необходимо поминать мукой и крупой, рассеивая подношение по ветру[169].

Заложные покойники способны к оборотничеству. Известны чувашские поверья, согласно которым умершие неестественной смертью, самоубийцы, конокрады и колдуны после смерти превращаются в лошадей. Эти существа становятся тягловыми животными нечистой силы и не могут найти упокоения. На них черти отправляются за душами новых самоубийц, а также пашут землю. В быличках известен следующий сюжет. Черти приводят лошадей к кузнецу и просят его подковать скотину за очень большие деньги. Как правило, мнимая лошадь выдает в себе человеческую душу, когда начинает разговаривать, жаловаться на тяжелую работу или боль от подков.

Чуваши верили, что души умерших приходят в мир людей за новыми душами из-за подстрекательств колдунов. Как другие народы Поволжья, они считали, что с помощью специальных слов («Пусть его схватит мертвец, пусть мертвые увидят его!») можно заставить покойника вернуться в человеческий мир и преследовать конкретного человека, наслать на него болезнь. Иногда с этой целью на кладбище приносили фрагменты одежды потенциальной жертвы и подкапывали их в могилы. Нами записаны устные рассказы марийцев и удмуртов о том, как на похоронах самоубийц местные ведьмы приходили на похороны, шептали над покойником заклинания, трогали его за ноги. Таким образом они пытались подчинить себе его душу. Важно отметить, что деревенские жители негативно воспринимают эти магические манипуляции, отгоняют ведьм от тела. У марийцев, чувашей, удмуртов и других народов региона известны практики использования в колдовстве атрибутов, связанных с погребальными обрядами: воды, которой обмывали умершего, воска со свечей и др.

Д. Месарош разделяет представления чувашей о таком «несвоевременном» приходе душ и нормированном, контролируемом посредством ритуальной деятельности. Например, считалось, что в годовщину смерти покойник показывается на том месте, где он умер. Усопшие родственники могут посетить хозяев в дни поминовения, но потом обязательно возвращаются. Такие контакты с духами не опасны для человека, наоборот, тем самым поддерживается символическая связь живущих с предками-покровителями[170].

У коми-пермяков существуют представления о мыже – наказании, насылаемом умершими. Избавиться от него можно, если искупить вину во время поминальных ритуалов. Среди коми также известны представления о душе-змее, живущей в колдуне или ведьме. У тех, кто занимается магией, душа, согласно поверьям, выглядит как водяной гад, обладает змеиной природой. Этих существ можно увидеть только тогда, когда «знающий» умирает: из его мертвого тела выпрыгивают разные мерзкие существа.

Обычно коми-пермяки, как и другие христианские народы Урало-Поволжья, поминают заложных покойников в Семик, а также в поминальные субботы. Семик в народной традиции символизирует не только связь живых с предками, но и зарождение новой жизни – пробуждение природы, начало новых хозяйственных работ. Культ предков у коми-пермяков проявляется в почитании мифологического народа чуди – основателей сел, первопоселенцев, богатырей. Под чудью в фольклоре понимают древних первопредков коми-пермяков или же дохристианское население бассейна Камы. Предания о чуди сохранились и у коми (зырян). В коми культуре фольклорная чудь (чуды) связана с представлениями о предках-покровителях, древних духах. Этнограф Л. П. Лашук интерпретировал чудь в коми-зырянском фольклоре как легендарный народ, противящийся христианизации[171]. Исследовательница коми Л. С. Грибова выделила в преданиях три наиболее распространенных ипостаси чуди: 1) чудь как древнее автохтонное (исконное) население, жившее в районе Верхней Камы и Вычегды до прихода туда коми; 2) чудь как дохристианское коми население; 3) чудь как мифические богатыри [172].

У луговых марийцев в связи с сохранением некоторых дохристианских верований культ предков отразился в поверьях и обрядовых действиях. С одной стороны, марийцы испытывают глубокое уважение к умершим родственникам, регулярно поминают их по особым датам, соблюдают все предписания, связанные с памятью об ушедших родственниках и о «древних людях» (луговомар. тошто айдеме-влак). С другой стороны, в народных представлениях силен страх перед покойными, особенно ушедшими раньше срока, неотпетыми. По данным этнографии, такому умершему специально затыкали уши, закрывали глаза и лицо, так как боялись его гнева. Воду после обмывания покойника всегда выливали. Чтобы очистить пространство от злых сил, стены и пол дома хлестали рябиновыми прутьями, а помещение тщательно мыли[173]. В представлениях марийцев заложные покойники обычно выглядят как человекоподобные сущности, сохраняющие прижизненный облик. Марийцы верили, что во внешности покойников есть ряд признаков, которые связывают их с тем светом: мертвые носят погребальный костюм или одежду белого цвета (традиционно ассоциируемого со смертью). Автор XIX века Т. С. Семенов связывал с умершими образ демона керемета. Он считал, что кереметы есть воплощение заложных покойников, а в каждой местности обитает свой дух-керемет[174].

У мордовских групп также известна мифологическая категория «родные покойники». Этнограф И. Н. Смирнов указал, что к ним обращались за советом или разрешением как к старшим родственникам[175]. Если их должным образом не почитать, то они могут вернуться с того света и наказать живых болезнями, бесплодием. Считалось, что «родные покойники» сохраняют после смерти свои прижизненные привычки и индивидуальные особенности. На Страстной четверг обычно ходили на кладбище, чтобы помянуть предков, позвать их души в гости. Для того чтобы умершим было удобно, в некоторых домах на Семик специально делали символическую постель – складывали в углу тряпочки. В некоторых мордовских деревнях поминали умерших четыре раза в году: в Радужное воскресенье, в заговенье, на Ильин день и Покров.

В мордовских быличках упоминаются мертвецы, которые не были известны рассказчику при жизни, неупокоенные души. У явившихся с того света анонимных покойников нельзя принимать дары. Более того, если сделать это, на утро следующего дня вещи могут превратиться в землю или мусор. В. Н. Белицер записала один мордовский обряд, направленный на защиту дома от таких неупокоенных усопших. После похорон в телегу, на которой везли гроб, клали березовую плаху, на нее садились старухи, а вместо лошадей впрягались молодые женщины. Плаху вывозили за деревню, оставляли там и говорили: «Как ты лежи, плаха, так ты, мертвец, не ходи в дом»[176].

В вятском городе Малмыже, где живут марийцы, татары, русские и удмурты, нами была записана такая история:

С рождения я видела души, всегда они ко мне приходили. Я могла к ним обратиться за чем-то, и они всегда отвечали на все вопросы. Я тогда еще некрещеной была, поэтому видела разные сущности. Например, брата у меня убили, я с ним разговаривала, как с вами. Я когда сюда переехала, в Малмыж, в съемную квартиру, то тут тоже постоянно видела человека. Первый раз я вообще не поняла, кто это. В сумерках появился образ, как живой, дедушка, мужчина пожилой в клетчатой рубашке, высокий, с бородой. Еще ветер дул, как будто из окна, хотя все закрыто было. Он стоял у холодильника, потом пошел к окну и исчез. Я его не боялась, мужик этот еще часто приходил. Бродил по кухне, кашлял, плевался. Когда он приходил, я всегда свечку ставила, пекла блины[177] и просила, чтобы он не ходил и ребенка моего не пугал. Я думаю, это неупокоенный человек, который тут раньше жил, за них надо молиться, отпевать. Потом узнали, что тут жил одинокий мужчина, пил сильно, от воспаления легких умер, так его даже хоронить было некому. А сейчас? Нет, сейчас я в другой квартире живу, да и вообще я приняла крещение, в церковь стала ходить. После крещения мертвых я уже не видела, у меня этот дар пропал.

Рассказчица видела умерших, потому что обладала, по ее словам, особыми способностями. Принято считать, однако, что увидеть покойника может любой человек. Обычно это видение происходит в сумерках, ночью (как и любая встреча с нечистой силой), а также в ситуации, когда умерший хочет о чем-то попросить или передать послание живым. Зачастую умерших видят в антропоморфном образе: человек является таким же, каким был при жизни, в одежде, в которой его похоронили, или же в светлом одеянии. В некоторых рассказах умерший неестественной смертью видится в образе, связанном с обстоятельствами своей смерти. Например, утопленник появляется мокрым, зарезанный – со следами крови и ранами. Еще один визуальный облик, в котором часто предстают заложные покойники, – это свечения, огненные шары, белые лучи. В одной некрещеной марийской деревне мы записали местную легенду:

Жила у нас тут когда-то девушка Р., очень красивая, я сама тогда еще молодой была. Апрель месяц, когда уже большие лужи, вода стояла. И вот пошла эта девушка провожать брата своего в армию, а резиновой обуви тогда не было. Ей пришлось десять километров идти пешком, конечно, она устала скоро. Присела в траве у березы и уснула. У нас же раньше дорог не было, вот ей пришлось через болота идти, кусты. Бедняжка замерзла насмерть, уже не проснулась. Утром нашли ее без дыхания, всю белую. Ей восемнадцать-девятнадцать лет было всего лишь. Сейчас дорога там уже есть, но все путники замечают, будто там какое-то белое облако плывет. Это она и есть, уже сорок лет как прошло после смерти, а все видят это облако.

У народов Урало-Поволжья распространен сюжет о том, что в момент смерти душа человека посещает близких ему людей. Хозяева могут слышать у себя в доме стук, голоса, увидеть другие приметы, указывающие на присутствие невидимой сущности. К самому умирающему также являются перед смертью покойные родственники с того света, зовут его с собой, причем не всегда знакомые люди. Предвестником смерти часто выступает свадебная процессия мертвых, праздничная толпа в белых одеждах. Это видение следует считать одной из форм предсмертных переживаний. Как правило, такие видения записываются со слов умирающего:

Муж у меня болел долго, уже умирал. Мы прекрасно знали уже, долго, больше года он болел. Уже все, не ел перед этим он совсем. Утро тогда было, уже скотину выгнали, время около шести часов. Он начинал разговаривать с бабушками своими, которые умерли. – Ты что, – говорит, – топчешься, чай не ставишь? Они, – говорит, – уже пришли. – Кто пришел? – говорю. – Надо, – говорит, – чай ставить. Я отвечаю: – Кто пришли? – Бабушка ходит, две бабушки. Он еще сказал, что там в конце березняка якобы свадьба большая идет. – Какая свадьба? – говорю. – Да там свадьба большая, на лошади уже едут, и бубенчик, – говорит, – на дубе висит. Я говорю: – Ты что, собираешься, что ли, туда? Вот так он и ушел.

В этом мифологическом тексте, записанном в Кировской области, можно наблюдать символическое сходство свадьбы и похоронной процессии. Смерть является умирающему в виде свадебного поезда. В фольклоре народов Урало-Поволжья распространены былички о свадьбах, во время которых погибли люди. Умершие в праздничной обстановке являются в нарядной одежде, с песнями и плясками, как бы продолжая веселиться в ином мире. У народов Урало-Поволжья образ свадьбы и похороны обладают схожим смыслом. Как полагал французский ученый А. ван Геннеп, эти ритуалы являются «обрядами перехода», то есть обозначают переход человека в новое состояние[178]. После свадьбы люди приобретают новый статус в обществе, а после проводов на тот свет покидают социум и попадают в пространство мертвых.

Сюжеты о заложных покойниках встречаются в городском пространстве, а также могут становиться своего рода локальными достопримечательностями. Легенда об умершей девушке известна работникам и посетителям музейного комплекса «Замок Шереметева» в поселке Юрино Республики Марий Эл. Вот что рассказал нам экскурсовод:

Давно тут уже рассказывают эту историю, говорят, что слышали здесь плач и стоны бедной Прашки (Прасковьи. – Примеч. авт.). Когда-то работала она тут на хозяина дома, Шереметева, еще в XIX веке. Он был очень жестокий, издевался над своими слугами. Однажды она не подчинилась ему и решила сбежать, ударила его по голове подсвечником и побежала. Купец сильно разозлился и велел найти ее, поймать и привести обратно. Далее произошло страшное, до сих пор от этого очень жутко. Он приказал ее связать и посадить в такую нишу специальную в стене. Там ее и замуровали заживо. С тех пор ее тут часто слышат, как она плачет, кричит, слышат шаги. Если же посмотреть в окно замка снизу, то можно увидеть ее силуэт – девушку в белом одеянии. А те, кто тут раньше работал, передавали рассказы о том, что наблюдали ее образ здесь в ночи. Она как такая белая фигура плывущая, так мне рассказывали.

Сотрудники музея сделали из жуткой легенды туристический бренд. Эта история не только входит в экскурсионную программу, но и обыграна в музейном пространстве. В подвальном помещении дома в одной из ниш разместили кукольный образ привидения – подвешенную белую фигуру. Такая репрезентация легенды вызывает ажиотаж у посетителей и разнообразит подачу экскурсионного материала.

Среди финно-угров Урало-Поволжья культ предков проявляется также в почитании фольклорных героев-богатырей, легендарных правителей. Считается, что эти персонажи пребывают в пограничье между живыми и мертвыми, находятся в длительном сне. В случае угрозы для своего народа герои, согласно преданиям, должны восстать из захоронений под землей или в холме и отразить набеги врага. В местах символических захоронений героев местные жители видят призраков в доспехах, слышат лязг оружия, ржание лошадей. Эта категория умерших отличается от других гостей с того света связью со средневековой культурой. В одном рассказе луговой марийки о мифическом герое Пашкане Керемете описаны такие видения:

Когда мы делали проект, то долго перед этим мы изучали, где будем ставить наш памятник (Пашкану Керемет. – Примеч. авт.). Очень много необъяснимых явлений происходит в тех краях, где мы его установили, в лесу рядом с берегом. Ночью слышны были голоса, потом видели всадников, виртуально, неживых всадников в облачении, с такими ружьями старинными. Фактически это не люди ведь, виртуальные образы. И вот один человек ходил на свидание в С. через Волгу, как раз там, где происходило сражение (с Казанским ханством. – Примеч. авт.). Уже темнело, вокруг никого, ни птиц, ни зверей. Увидел странную тень, как будто из кустов выглядывает человек в старинной одежде, Пашкана увидел. Так он испугался, что больше не стал туда ходить… испугался. Другие, я уже говорила, слышат топот копыт, будто всадник мчит. Кто-то видит одного всадника, а другие троих всадников видели тоже там.

Помимо заложных покойников, в фольклоре народов Урало-Поволжья выделяется образ мертвецов, которые пребывают в ином мире, но поддерживают контакты с живыми. Зачем? Ответов несколько: 1) покойник навещает живых, узнает о них, передает известие, предупреждает о чем-то; 2) умерший просит родственников устранить дискомфорт (например, положить в гроб определенные предметы), просит помянуть, не плакать и не горевать, так как на том свете слезы скорбящих топят душу; 3) покойный помогает живым справиться с трудностями. В некоторых ситуациях души умерших друзей и родственников могут помочь найти верное решение. Живые просят усопших оказать содействие в разных вопросах: улучшить погодные условия (развеять тучи, прекратить буран), найти попутный транспорт; указать во сне на человека, совершившего кражу; найти украденную или потерянную вещь.

В культуре народов Урала и Поволжья можно выделить две модели коммуникации живых и мертвых. Первая – приход умершего в мир живых наяву (в доме, лесу, на кладбище и т. д.), а вторая – видение души во сне. Фольклористы выделяют несколько типов текстов о контактах с покойниками в сновидениях: сон-недовольство (умершего), сон-просьба, сон о близкой смерти, сон-диалог. Явление душ во сне может трактоваться двояко: с одной стороны, как предзнаменование грядущей смерти, а с другой – как свидетельство дальнейшей счастливой жизни. В удмуртской культуре, как и в традициях соседних народов Урало-Поволжья, существует ряд запретов, связанных с явлениями умерших во снах. В пространстве сновидения необходимо соблюдать дистанцию при общении с душами, не забирать у них предметы, не следовать за ними, ведь умерший может позвать человека за собой. У башкир плохим знаком считается увидеть во сне покойника в черной одежде или в темноте. Так, в одном нарративе башкирки явление покойника во сне было воспринято как угроза приближающейся смерти:

Тогда моя мама была беременна мною, и вот с ней произошел такой случай необычный. Она отравилась колбасой, и ей стало резко плохо, она же еще беременна. И тут отрубилась, так ей стало плохо. Она видит во сне какие-то похороны, стоят люди в темной одежде, кого-то несут в гробу, плачут. Ее друг Гриша, который к тому времени уже несколько лет как был мертв, снился ей. Он показывал ей похороны, всю ее семью, но проблема была в том, что она не видела, кого хоронили. Видела, как моя бабушка щупала ноги в туфлях человека в гробу, как после похорон пил дед. Родственников непосредственно на похоронах, почему-то одноклассницу своей старшей сестры. Когда она проснулась, у нее наполовину ноги были синие, но она успела врачей вызвать, спаслась. Потом, спустя десять лет, сон в точности повторился, но уже и в реальности: тогда ее старшая сестра погибла в автокатастрофе.

Представления тюркских народов Урала и Поволжья о ходячих мертвецах ученые связывают с доисламскими верованиями. У башкир принято не включать свет ночью при лежащем в доме покойнике, пока тело не вынесут, иначе в усопшего может вселиться демон ен, и тогда покойник превратится в злого духа – убыра. Опасным у башкир считается посещение кладбища в одиночку, особенно детьми. Человек на территории погребений подвержен негативному воздействию усопших, он может заболеть или даже умереть. При этом у ушедших на тот свет родственников просят помощи как у духов-покровителей. Во время погребения с могилы покойника башкиры некоторых поселений брали немного земли, из которой затем лепили куклу. К этому идолу обращались с просьбами о дожде и об исцелении.

У татар образ убыра представлен двумя ипостасями: выделяют демоническую душу убыра, обитающую в живом человеке, и убыра, вышедшего из мертвеца (теренеке). Убыры способны к оборотничеству, а функционально они близки другим категориям нечистой силы: насылают болезни, порчу, воруют детей. Если из тела покойника после смерти вылетает убыр, то, по традиции, необходимо вбить в могилу осиновый или дубовый кол, затем залить ее 40 или 41 ведром воды. Опасным считается хоронить на общем кладбище людей, в которых, по поверьям, живет демоническая сущность (самоубийц, пьяниц): это может привести к засухам. Убыра можно встретить в «нехороших» местах, например на дорогах и перекрестках, в образе стога сена или огненного шара.

Заложные покойники у татар известны под мифонимом джен, так в фольклоре татар обозначают нечистую силу в целом. Джен вероятнее встретить в лиминальное время суток (в полдень, полночь) на дорогах. Исследовательница Л. Х. Давлетшина показала, что джен бывают правоверными и неправоверными. Первые помогают людям, обучают их молитвам, помогают выучить Коран, сопутствуют в делах. Неправоверные, напротив, всячески вредят людям, сбивают их с праведного пути[179]. Согласно быличкам и поверьям, джен могут устраивать застолья на дорогах и в нечистых местах. Увидеть демоническое пиршерство, а уж тем более принять в нем участие может быть очень опасным. Такая встреча заканчивается для очевидца болезнью или даже смертью[180]. Еще один персонаж татарского фольклора – оживший покойник уряк. Его могут видеть на местах смерти, где была пролита кровь, то есть произошла катастрофа, или случилось убийство. Эта сущность может принимать облик светящегося шара, облака[181]. В рассказах татар уряк предстает также в образе высокого человека в белой одежде и большой шляпе[182]. По мнению этнографа Я. Д. Коблова, уряк – это душа человека, вышедшая из него после кончины; этот дух появляется на могилах умерших неестественной смертью людей. Уряк не представляет для человека опасности, но любит пугать его: сбивает с пути, подсаживается в телегу[183]. Как и у православных народов, у башкир и татар явление души до сорокового дня считается естественным явлением, так как она еще пребывает в мире живых. Некоторые погребальные обряды направлены на то, чтобы не позволить усопшему вернуться с того света, например, тело на пути к кладбищу поворачивают по часовой стрелке на околице деревни[184].

Представления об оживших мертвецах, о неупокоенных душах до сих пор очень распространены среди деревенских жителей Урало-Поволжья. Так выражается почтительное и в то же время опасливое отношение к смерти. Земная жизнь воспринимается в традициях местных народов как временный этап перед новой жизнью. Многие запреты и обряды направлены на успокоение усопших и сохранение гармонии между земным и загробным мирами. Обозначенное в тексте разделение на «правильных» и «неправильных» покойников, по-разному воспринимаемых в фольклорной традиции, находит параллели во многих других культурах, например в городских легендах о призраках[185].