Из летописей:

Жар-Птица – бессмертная дева с золотыми крыльями и светлыми локонами, сияющими словно солнечные лучи. Ее свет исцеляет, пробуждает природу и дарует новую жизнь, а сказочная красота пленяет сердца, оставляя за собой след восхищения и тайн.

Говорят, что любовь – это свет. Но забывают: всякое пламя отбрасывает за собой полосу тени.

Я сижу на деревянном стуле перед зеркалом, глядя на себя в подвенечном платье. Тонкое льняное полотно белее снега струится по полу, а богатая вышивка, золотые нити по подолу и рукавам, придают наряду такой благородный вид, что мне невольно хочется его снять. Кажется, что все это предназначено для кого-то другого, не для меня. Но замуж выхожу все-таки именно я.

От этой мысли улыбка невольно рвется на лицо. Вижу себя в этом платье и до сих пор не верю, что это я. За спиной непривычно не хватает крыльев. Подведенные ольховым углем глаза, долгое время светящиеся голубым, теперь медовыми, карими радужками смотрят на меня из отражения. Они изменили цвет, когда я вернулась к жизни. Стала человеком и обрела в свою копилку еще одну загадку.

В голове всплывает тот день. Как я лежала в ледяной реке, как перья стремительно уплывали по течению, а с ними – и всякая магия. В тот день Сирин забрала вода, оставив лишь меня одну – живого человека.

Я трясу головой, пытаясь прогнать это воспоминание. Сегодняшний день предназначен для счастья, а остальное – потом.

Сзади, за моей спиной, хлопочут Лада и Бажена. Первая что-то говорит, но я не слышу ее слов, они тонут в потоке моих мыслей. Я чувствую, как стоящая за моей спиной Мила ловко вплетает серебряные нити в косу. Вокруг царит радостная суета, но лишь одна из нас не может найти покой: Сияна рыскает по сундукам, выбирая украшения, которые подойдут к платью невесты, и разочарованно приговаривает что-то на неведомом мне языке.

– Что тебя расстраивает, Сияна? – уточняю я, глядя на подругу сквозь отражение. С момента нашей первой встречи она изменилась, ее шею больше не перетягивает лоза, движения больше не скованные и не боязливые. Вдали от Радана и Данзана, под чутким присмотром Иринея, она обрела свободу и надежду на будущее. Как я узнала позже, после своего пробуждения, сковавшее ее клятвой ожерелье порвалось само со смертью хозяина, Данзана. – И что за говор такой иноземный?

– Это все не то. Разве может невеста такие украшения надеть? – раздосадованно произносит она. Сияна опускается на край постели, рассматривая собственные руки, и негодует: – Ей нужное что-то вот такое!

Подруга демонстрирует свое запястье, увешанное множеством блестящих камней. Что сказать – сорока. Но черные глаза тут же расширяются от какой-то осенившей ее мысли, отчего та подскакивает и чуть ли не подлетает ко мне на темных крыльях.

– Так ведь точно! – восклицает Сияна, и заинтересованные сестры сбредаются ближе. – Говор мой, как и украшения, из далекой страны, где я родилась и выросла. И как я сразу не додумалась, что именно такие камни подойдут тебе?

Она опускается на колени рядом со мной и, не говоря ни слова, начинает снимать с себя украшения. Первым она медленно стягивает браслет с правой руки – его золотистые цепочки звенят, как мелодия той далекой страны, а черные камни сверкают переливом.

– Там, откуда я родом, – тихо начинает она и опускает браслеты мне на раскрытую ладонь, – во время свадьбы невеста носит «банге». Это браслеты, которые надевают только в такие дни, чтобы защитить молодоженов от дурного глаза. Эти камни впитывают в себя свет, чтобы потом дарить его в самые темные моменты жизни. Пусть они защищают и тебя.

– Я не могу их принять, – пораженная щедростью подруги, шепчу я, завороженно глядя на заморское украшение. Из-за спины тянутся пальцы Бажены, оглаживающие блестящие камни.

– Как красиво, – с улыбкой произносит Мила.

– Это подарок, – отвечает Сияна. Она снимает серьги – массивные, с такими же драгоценными камнями. – Мне радостно вспоминать и чтить свой старый дом, но еще более радостно делать счастливее тех, кто подарил мне новый. Я хочу забыть годы рабства.

Свободной рукой тянусь к ее лицу, благодарно касаясь острой скулы. Мы улыбаемся друг другу, и Сияна поднимается на ноги, чтобы надеть на меня серьги.

– И первым шагом к исцелению от душевных ран, что нанес мне Данзан, пусть будет имя. – Мы с сестрами непонимающе смотрим на подругу, пока она не продолжает: – Сияна – придуманная Данзаном кличка, чтобы Радану и придворным было удобнее звать меня привычным на манер княжеств именем. Мое имя – другое.

– Что ж, тогда давай знакомиться, – поднимаюсь я со стула, стоит последней застежке щелкнуть, и протягиваю раскрытую ладонь. – Меня зовут Веста.

– Меня зовут Сайна, – отвечает подруга, пожимая мне руку.

– Мы рады знакомству, Сайна, – вторит Бажена, опуская маленькую теплую ладонь поверх наших. Так же поступает и Мила. На лице Сайны расцветает теплая, счастливая улыбка, но в глазах мелькает тень грусти. – Ты дома.

Всем нам сегодня есть о чем радоваться и печалиться. А ведь это именно то, чего я так искала: настоящая, ухабистая жизнь, полная своих резких, не всегда веселых поворотов.

Раздается стук в дверь. Ее приоткрывает женская рука, и на пороге оказывается Марфа. Обычно дерзкая и неугомонная, она переминается с ноги на ногу, не решаясь войти.

– Могу я?..

– Конечно, – не успев подумать, отвечаю я, растерявшись доброму тону. Мне достаточно кинуть быстрый взгляд на сестер, чтобы они поняли немую просьбу. Бажена тыкает локтем заинтересованно начавшую плести собственную праздничную прическу Милу, и та возмущенно фыркает, но вслед за Сайной покидает спальню.

– Хочу извиниться, – робко начинает Марфа, медленно подходя ближе. В руках ее небольшой сверток белой ткани. – Хоть это и не сгладит вины, но все-таки. Я уже принесли извинения Риону, поэтому мне позволено быть на празднике.

Боярыня подходит ближе и бережно разворачивает ткань. На свет появляется невероятной красоты венец из белых перьев с красными вкраплениями. Между перьями вплетены нити серебра и золота, точно связывая в одно целое свет и тьму. Или прошлое и будущее. Мою жизнь.

– Это лебединое перо и красной нитью вплетенная калина – символ рода и защиты, – с грустной улыбкой поясняет Марфа. – Как бы сильно я не ждала взаимности от Риона, как бы я не желала тебе зла раньше, это ничего не изменит…

Я слегка наклоняюсь, позволяя надеть венец мне на голову, и ощущаю, как его перья мягко касаются моего лба.

– …а подсластить жизнь новоиспеченной княгине – дело дальновидное, – весело добавляет Марфа, и я не могу сдержать улыбки в ответ.

– Сегодня все одаривают меня, – со смущенной улыбкой замечаю я. – Мне это совершенно непривычно, и я даже не знаю, как реагировать.

– Для начала, – отвечает Марфа, поддевая мое плечо своим, – привыкни, а еще – поблагодари дарителя. Но не меня. Мы с тобой, конечно, еще не в расчете, но уже почти: ты увела моего любимого, а я строила козни за твоей спиной.

– Сожгла поле, подвергла опасности жизни людей… – начинаю я перечислять. – Мне продолжить?

– Ладно-ладно! – теперь уже широко улыбаясь, говорит Марфа. Глядя на ее пухлые губы и румянец, я вдруг понимаю, что Володарь был влюблен именно в это – в розовощекую девицу, но никак не в боярыню. – Пусть венец на твоей голове положит начало долгой дружбе.

Она бросает прощальный взгляд и выходит, оставляя меня одну. Я выдыхаю, наконец оставшись в одиночестве.

Виновник всей происходящей суеты – Рион. Мне не довелось увидеть его и на миг с сегодняшнего утра, как меня затянули в омут свадебной подготовки. Хочется снять с себя это платье, умыть лицо и совершенно нагой оказаться в его постели. Не вылезать оттуда днями напролет. Сама не понимаю, как согласилась на свадьбу, но так велели княжеские традиции, а коль мой избранник – князь, решение было принято само собой.

Странное дело, но в памяти всплывает маленькая белокурая девчушка, спасенная мною из огня на празднестве. Тогда она была первой, кто назвал меня княгиней, видимо ошибочно приняв за супругу князя.

Только вот… Малышка сказала «княжна».

С момента моего возвращения прошло чуть больше месяца. Проведя в саду всю осознанную жизнь, мы с сестрами и представить себе не могли, что подле нас течет исцеляющая, к жизни возрождающая река. Для Милы, что несла любовь и преданность к Богам больше нас всех, это стало чем-то переломным. Вернувшись в Ильмень, к скорбящему отцу, Рион поведал ему обо всем. Светогор был нескончаемо рад, хоть и схватился за сердце при виде нас живых.

Как бы Великий князь ни был разбит предательством сына, он велел похоронить его прах рядом с почившей матерью. Ни я, ни Рион в тот день не пошли к погребальному костру. Мы отправились в спальню к Радану: я хотела открыть злосчастный сундук, но найти его мы так и не смогли – Радан унес мою правду с собой.

Сестрам было тяжело первые дни в княжестве, как взаперти. Они не покидали пределов дворца, как и я когда-то, не желая привлекать людского внимания. В стенах дворца Ильменя на них почти не обращали взоры, давно привыкнув к крылатым Сияне и ко мне. И все же с каждым днем становилось легче. Нас ждала новая, такая долгожданная счастливая жизнь вне сада. И я готова вдохнуть ее полной грудью, наконец став свободной от оков сада.

В дверь вновь раздается зовущий стук, обрывающий думы.

Пора. Меня ждут мой истосковавшийся жених, новая семья, друзья и целое княжество, которое теперь будет величать меня своей княгиней.

Я стою перед входом в пиршественную палату, и сердце отбивает глухие удары, как ритм бубна, звучащего за порогом. Глубокий вдох. Я закрываю глаза, пытаясь собрать уверенность в кулак. Пальцы непроизвольно сжимают подол платья, ощущая тяжесть его вышитой золотом ткани. Сегодня лучший день в моей жизни, и я не дам страху или чему-либо еще помешать мне наслаждаться им.

Когда я вхожу, шум и веселье праздника накрывают меня с головой. Голоса, звон серебряных кубков – все звучит так громко, а все вокруг – столь ярко! На мгновение я останавливаюсь, чтобы не потерять равновесие, ведь такой красоты видеть мне ни разу не доводилось. Люди в нарядных одеждах, мужчины в расшитых рубахах, женщины в венках из цветов, символизирующих счастье, оглядываются. Стоит им заметить меня, как буря смеха и криков спадает до приглушенного шепота.

Мой взгляд скользит по залу: гирлянды из цветов и лент украшают тяжелые дубовые балки, столы ломятся от блюд – жареного мяса, медовых пряников, пирогов. Но все это исчезает из моего сознания, потому что я ищу лишь одного человека и нахожу его почти сразу. Гости расступаются, и у небольшого возвышения я вижу его. Риона. Он стоит в длинной рубахе цвета утреннего золота, расшитой по краям алыми нитями.

Его глаза встречаются с моими, и все вокруг замирает. Лица, голоса, смех – они становятся далеким фоном, теряя всякое значение. Только он.

– Не бойся, – одними губами произносит Рион, и я понимаю. Даже если бы он просто подумал – я бы поняла. На шатких ногах я спешу через весь зал. Знаю, что позади меня – Бажена и Мила, которые не дадут упасть. Рядом с женихом – его верный друг Ириней, а еще чуть поодаль – Иван и Великий князь Светогор. Возможно, мне кажется, но последний сметает со щеки непрошеную слезу отеческой радости.

У помоста я взволнованно замираю. Лица, голоса, смех – они становятся далеким фоном, теряя всякое значение. Мне вдруг кажется, что я вовсе не стою перед женихом в окружении десятков людей, чьи взгляды устремлены только на нас. Мне чудится, что я на краю опушки в саду, а передо мной – дерзкий, озорной незнакомец. Тогда я и не понимала, что мое сердце уже в плену зеленых глаз, что самым любимым на свете занятием станет путаться пальцами в белокурых прядях, а самым спокойным сном я буду спать бок о бок в общей с иноземцем постели.

Его рука – крепкая, теплая, влажная от волнения – ловит мою. Этот миг – и есть все. С момента, как я покинула сад, как вернулась к жизни в реке, мне ни разу не довелось чувствовать себя живее, чем сейчас, рядом с этим мужчиной.

Он стал первым, он научил меня жить. За это мое сердце навечно отдано ему.

– Когда это закончится, – аккуратно шепчет Рион, так, чтобы слышала только я, – мы сбежим. Чернокрыл уже ждет снаружи. Уедем далеко и надолго.

– Это чудесно, – искренне говорю я, – но я не собрана. Ни одной вещи не уложено…

– Там, куда мы отправимся, – заговорщически улыбается Рион, – одежда тебе не пригодится.

Я совершенно не знаю, что мне делать, каким традициям следовать, поэтому князь ведет, а я с замиранием сердца повторяю за ним.

Между нами ложится красно-золотая лента, сплетенная Баженой. Ее должен завязать человек, у которого больше всего веры в этот союз.

Это Мила.

Сестра не говорит ни слова, а ей и не нужно: мы давно друг другу все сказали. Теперь она знает о Лукиане. Больше не таит в себе злобу и ненависть ко всем людям, коих судила по нему, и его самого простила. Сердце Милы вновь открыто, и мне трепетно от того, как младший из князей его пытается завоевать.

На щеках Милы ни капли слез, но пальцы дрожат, когда она тянет ленту. Один узел. Второй. Петелька – и затягивает.

– Союз свершен, – негромко говорит Мила. – Вы связаны.

Великий князь Светогор приближается и окропляет наши руки водой из медного кувшина. Я вздрагиваю, но Рион сжимает мои пальцы крепче. Его ладонь горячая, надежная.

– Отныне вы – муж и жена! – говорит Светогор. По-отечески теплая улыбка дарит мне осознание: я дома. – Перед Богами, предками и родом. Да будет ваш путь долгим и радостным!

Над нами вспыхивают факелы, воздух наполняется голосами. Все сливается в одну бурлящую реку: поздравления, шум, смех, плеск вина в кубках. Не успеваю уследить, как меня обвивают сильные руки Иринея, крепко обнимая и приподнимая, но скоро воевода растерянно возвращает меня на землю:

– Извини, княгиня, не пристало мне…

Я беззазорно обнимаю его в ответ. Не раз спасавшего меня, храброго, ставшего мне братом Иринея. Ко мне тянется Сайна, мимолетом ощущаю похлопывания Светогора по спине. Все сливается в один вихрь радости и тепла, но…

– До чего дивная картина.

Сродни морозу по залу разносится голос. Факелы мгновенно гаснут, забирая с собой шум веселья и торжества. На пороге пиршественной палаты появляется облик. На задворках памяти копошится узнавание и… страх.

Гости оборачиваются на высокого, худощавого мужчину в темной накидке. Лицо его мертвенно-бледное, а черные волосы свисают с плеч и тенью теряются у пояса. Вокруг него буквально клубится темнота.

Я не успеваю ничего понять, как рука мужа задвигает меня назад.

– Кто ты и чего надобно на княжеской свадьбе?

Словам Риона вторит лязг – от поднятой в приказе руки Иринея стоящие по бокам палаты кметы вынимают мечи из ножен.

Мужчина улыбается, и эта улыбка – смесь насмешки и сумрака, как будто ему приятно наблюдать за нашим страхом. Его глаза – холодные, как ледяная гладь реки, – сверкают, когда он говорит:

– Те, кто хочет знать мое имя, часто не успевают его запомнить. – Его голос тягучий как смола, полный скрытой угрозы.

Он смотрит на меня, и в этом взгляде есть что-то жутко обольстительное. Что он себе позволяет? Холодная улыбка касается его губ, он подходит ближе, и в каждом его шаге – уверенность человека, знающего свою силу и не боящегося использовать ее.

– Зовите меня Кощеем, – наконец произносит он.

– Кто тебя звал? – вопрошает Рион. Замершие в непонимании гости озираются по сторонам, глядя то на князя, то на Кощея.

Но Кощей не отвечает. Он даже не смотрит на Риона, взглядом поедая лишь одного человека в зале. Меня.

– Я дважды спрашивать не стану, – грозит князь. Он сшагивает с возвышения, и кметы тут же приближаются к страннику по немой команде. – Зачем явился?

Не дрогнув, не глядя вновь на окружающих, Кощей достает из складок накидки яблоко. Молодильное с виду, но что-то не так. Он мгновение разглядывает его, а затем, усмехнувшись, кидает его вперед, и плод катится к нам, пока не замирает у ног моего мужа. Яблоко хоть и золотое, но не источает жизни и света, а за ним тянется тонкая полоска гнили.

– Нравится? – раздается вопрос. – Мой сад вашим не был никогда, как и яблоки, коими вы позволили себе распоряжаться. Вы трое тоже – мои. Но только вот один маленький птенчик опрометчиво позволил себе упорхнуть из гнезда без разрешения.

Я сглатываю, понимая, что речь обо мне.

– Что скажешь в свое оправдание? – ласково интересуется Кощей.

– Ничего она тебе не скажет, – бросает Мила, решительно выходя вперед. – Что тебе нужно?!

Она расправляет свои белоснежные крылья и заводит песнь, рассчитывая оглушить Кощея. С первых звуков я падаю в тщетной попытке закрыть уши ладонями. Слезы тут же режут глаза. Сестра не учла, что теперь я уязвимый перед ее даром человек. Как и десятки других присутствующих.

Но Кощей остается стоять и лишь кривит уголки губ в тонкой жутковатой ухмылке. Он лениво поднимает руку, горло сестры будто обхватывает невидимая рука.

– Моего уже не вернуть, – досадливо отвечает Кощей. – Поэтому теперь я отниму все, что принадлежит вам.

Мила вздрагивает, песня захлебывается в горле, и ее тело вдруг напрягается. Рука Кощея плавно скользит в воздухе, и вместе с этим движением ее голова начинает медленно поворачиваться под невыносимым углом. Хруст раздается резко, как удар грома. Время будто замирает на миг, пока я не осознаю, что ее шея теперь нелепо свернута набок. Мила падает, и ее крылья сжимаются вокруг тела, как мертвый цветок.

Слышу истошный крик Ивана и на коленях рвусь к сестре вперед, захлебываясь воздухом. Бажена оказывается рядом быстрее, рыдая во весь голос. Я падаю рядом, хватая Милу за плечи. Ее тело безвольно. Горячие слезы обжигают мне щеки. Я прижимаю сестру к груди, зову ее по имени – снова и снова, точно от звука моего голоса она очнется.

Но она не шевелится.

– У вас была одна задача, – приторно тянет Кощей, вновь обращаясь ко мне, – следить за моим Древом. И вы не справились. Поэтому ты, птенчик, пойдешь со мной.

– Только через мой труп, – слышу позади голос Риона.

– Это можно организовать, – скалится Кощей.

– И если ты пришел за ней… тебе стоило принести с собой свою погибель. Или разжечь два костра: один для себя, другой для меня. Потому что между тобой и ею теперь – я. – Рион кивает Иринею, и дальше все происходит быстро: кметы рвутся вперед, гости с криками бросаются прочь: кто в двери, кто под столы, подальше от схватки.

В момент, когда первые клинки почти касаются тела Кощея, он сливается с окружающей его темнотой и исчезает.

Когда я ощущаю холод за спиной и, понимая, что колдун за моей спиной, оборачиваюсь, зал вновь прорезает новый, незнакомый мне доселе голос:

– Зачем ты так с ними? – Белокурые волосы струятся по ее плечам, падая волнами, будто солнечные лучи, плененные в шелковистые пряди. Тонкие, нежные черты лица, глубокие голубые глаза. Их я знаю, но откуда – не пойму.

– Сидела где-то двести лет, – устало вздыхает Кощей, я отшатываюсь от него, – сидела бы и дальше.

– С удовольствием, если бы ты не отрезал мои крылья и не зарыл их в своем саду, – холодно отвечает незнакомка.

– И сейчас, конечно же, когда мое защитное заклинание ослабло из-за гниющей коряги, – говорит Кощей, вероятно, про Древо. Я кошусь на плод, в суматохе кем-то раздавленный, и представляю, как такие плоды увешивают всю волшебную яблоню, – ты наконец почувствовала свои крылья и пришла за ними.

– Княжна, – обращается она ко мне, и в памяти мелькает смутное узнавание. И пока в прекрасном лице я с ужасом и удивлением разглядываю черты загадочной молчаливой старушки из леса и девчушки, спасенной мной в пожаре, она продолжает: – Я отвлеку его сколь смогу, а вы забирайте друзей и бегите.

– Я все еще тут, – машет рукой Кощей, и его лицо озаряет жуткая улыбка. Он усмехается, обращаясь к деве: – Проблема в том, дорогая Жар-Птица, что у меня другие планы.

– На которые нам совершенно плевать, – предостерегающе раздается голос Риона. – И мне начинает надоедать, как ты крутишься вокруг моей жены.

– Тогда пора заканчивать. – Кощей медленно вытягивает руку, и все вокруг нас начинает покрываться инеем.

Дальше все происходит быстро. Рион бросается вперед, за ним тенью следуют Ириней и Иван, готовые разорвать врага на части. Их крики заглушают треск льда, который мгновенно покрывает все вокруг. Бажена взмахивает крыльями, пытаясь подняться вверх, но холод сковывает ее, не давая взлететь.

Кощей смотрит на всех нас с ленивым презрением, зная, что этот бой уже его, и даже не хочет марать руки.

– Нам пора, Птенчик.

Я не успеваю ничего сказать.

Мой вдох обрывается, как порванная нить. Холодные пальцы, точно отлитые изо льда, смыкаются на моем лице. Один рывок – и мир резко наклоняется. Крик замирает в горле. Мгновение – и все исчезает: свет, шум. Я пытаюсь вывернуться, ударить, вцепиться во что-то – тщетно. Мороз впивается в кости как стрелы, и рот зажат так плотно, что я слышу только собственный хрип.

В последний миг, перед тем как сад захлопывается за мной, я вижу, как Рион, держа в руке яблоко, оборачивается – и его глаза расширяются. Он рвется ко мне, но уже слишком поздно.

Я исчезаю.