Из летописей:

Зарецкие – княжеский род, до объединения княжеств правящий Ильменем. Их земли наполнены тишиной водных гладей и тайной вечной природы. Последний правитель – Соломон Зарецкий.

Тьма окружает меня со всех сторон. Надо же, я умер. Тело кажется налитым свинцом. Я словно погружен в глубокую воду, где звуки и ощущения приглушены. Но сквозь этот плотный мрак доносятся отголоски: приглушенные крики, звуки битвы, но самое главное – ее голос.

– Я люблю тебя, – шепчет Веста, и эти слова пронзают меня, словно луч света сквозь темноту. Внутри все рвется ответить, закричать, протянуть к ней руку, но тело не слушается. Я заперт в собственной неподвижности, слышу ее рыдания, чувствую тепло ее слез, падающих на мое лицо.

Отчаяние захлестывает меня, желание утешить ее становится невыносимым. Внутри все кричит, но снаружи – тишина и неподвижность. Воспоминания вспыхивают словно искры в темноте: наши прогулки под звездами, ее звонкий смех, нежное прикосновение. Я не могу оставить ее сейчас. Не так.

Внутри меня начинает разгораться теплое пламя. Слабый огонек надежды разливается по телу, словно талая вода после долгой зимы. Сначала пальцы покалывает легким теплом, затем ощущение возвращается к рукам, ногам – чувствительность постепенно просыпается.

Боль обрушивается резко, словно лавина, обжигая каждую часть тела. Это мучительно, но дает понять, что я жив. Резкий, болезненный вдох прорывается из груди, словно я вынырнул из ледяной бездны. Легкие наполняются воздухом, принося и страдание, и облегчение одновременно.

Глаза распахиваются, и первое, что я вижу, – ее лицо.

Моя память все еще затуманена. Я чувствую, как моя голова тяжелеет, а взгляд замыкается на Весте. Она лежит неподвижно, ее лицо бледное, почти прозрачное в свете свечей. На ней простое белое платье, тонкое, обрамляющее ее хрупкую фигуру. Руки сложены на груди, и ее дыхание, а точнее, его отсутствие рвет тишину.

Мы в небольшой каменной комнате, освещенной тусклым светом свечей, расставленных по углам. Воздух пропитан запахом воска и свежих трав. В центре комнаты стоит массивный деревянный стол, покрытый белым покрывалом. На нем и лежит Веста.

Закусив губу, я медленно поднимаюсь на ноги, чувствуя, как каждая мышца тянется и болит от напряжения. Обнаруживаю, что и я на столе. Для погребения.

Гнев заполняет меня, обжигает изнутри, словно пламя, которое не может быть потушено. Все, что сдерживало меня, рушится, как тонкая плотина под натиском бурной реки. Почему? Почему она? Моя рука непроизвольно сжимается в кулак, руки дрожат, пока я смотрю на Весту – такую тихую, такую недостижимо далекую. Она заслуживала всего хорошего, но вместо этого Боги забрали ее. Мое дыхание срывается, превращаясь в короткие хриплые вздохи. Боги… Эти бездушные, черствые существа, играющие судьбами, словно игрушками. Ненависть поднимается внутри меня, становясь осязаемой, почти осязаемой, как холодный металл.

– Зачем?! – Мой голос, глухой и хриплый, превращается в крик, отдающийся эхом по каменной комнате. Я поворачиваюсь, хватаю ближайший букет трав, сжимаю его так, что стебли ломаются в моей руке, а цветы рассыпаются, разлетаясь по полу, будто потерянные надежды. Лепестки падают, унося с собой смысл и покой, ради которого их собирали. Моя рука задевает подсвечник, и свеча падает, разливая горячий воск по столу. Я хочу разрушить все, что символизирует их жестокость.

Слезы мешают видеть, но я не останавливаюсь. Рука тянется к еще одному букету, и я разрываю его на части, цветы разлетаются по комнате, лепестки падают, как слезы, смешиваясь с пылью и воском на полу. Я словно пытаюсь вырвать свою боль из груди, уничтожая все вокруг, что может хоть как-то напоминать о спокойствии. Эти травы, этот воск, этот запах смерти – они все только усиливают мою боль, мою беспомощность. Я должен был ее защитить. Я обещал ей, что она будет в безопасности. Вокруг рушится все: деревянный стул о стену, щепками осыпая пол, склянки с маслами и отварами. Не оставив в комнате ничего целого, я оседаю на пол.

Моя голова склоняется, а кулак бьет по каменному полу. Боль вспыхивает в руке, но это ничто по сравнению с той болью, что разрывает мое сердце. Я смотрю на Весту, и мои губы дрожат, когда я шепчу, едва слышно, через рыдания:

– Прости… Прости меня…

Боль в груди становится невыносимой, и я кричу, обращая этот злой вопль к богам, ко всем тем, кто мог бы услышать меня. Пусть знают, что я их ненавижу. Пусть знают, что за ее смерть они заплатят. Я поднимусь, я встану, чтобы сражаться, чтобы уничтожить тех, кто забрал у меня ее. И начну с Радана, если мерзавец жив.

Моя княгиня. Я смотрю на ее лицо – такое мирное, словно она спит. Я не позволю, чтобы ее смерть была напрасной. Пусть весь мир пойдет прахом, но я сделаю все, чтобы эта несправедливость не осталась без ответа.

– Княже… – слышу ошеломленный шепот за спиной. Оборачиваюсь и вижу ошарашенного Иринея, а позади него – побледневшую служанку, видимо доложившую о криках. На вид она вот-вот упадет, да оно и неудивительно: князь ожил. Ожил и умер снова, увидев бездыханное тело возлюбленной.

Ириней подходит ближе. Он осторожно касается моего плеча, проверяя, в порядке ли я.

– Рион, ты… ты жив. – Его голос неверяще дрожит. Впервые в жизни я вижу в глазах Иринея страх, но боится он не меня. Очевидно, того, что это все – неправдивое, лживое наваждение. Но вот он, здесь. Из плоти и крови.

Друг опускается на колени подле меня. Несколько долгих мгновений он всматривается в мое лицо, пытаясь что-то понять. Наверное, почему я жив. Но не найдя ответов, он просто начинает смеяться. Ириней с силой прижимает меня к себе, обхватывая плечи руками, и я обнимаю его в ответ. Не могу сдержать рыданий и хриплого воя, поглощенного плечом Иринея.

Мы стоим так еще какое-то время, пока на пороге не появляется запыхавшийся от бега Иван. Ириней помогает мне встать, и брат чуть ли не сбивает меня с ног, врезаясь с объятиями. Не знаю, сколько я был мертв, но Иван словно окреп и возмужал. Как и я когда-то, будучи ребенком, резко повзрослел, потеряв мать.

– Как это произошло? – спрашиваю я, отстраняясь. Собственный голос кажется чужим – злым и осевшим от надрывного вопля.

– Не здесь, – отвечает Ириней, кивком указывая на дверь. Только сейчас замечаю, сколько прислуги столпилось у двери. Кто ахает и охает, хватается за сердце, кто опирается о стену, еле держась на ногах.

– Ириней прав, – соглашается Иван. Он переводит печальный взгляд на Весту и добавляет: – Не будем тревожить ее покой.

Я сжимаю зубы и киваю. Пытаюсь собраться с мыслями. Не выходит. Последний раз смотрю на нее. Моя Пташка. Звучно сглатываю собравшийся в горле ком и пытаюсь вернуть лицу непроницаемость.

Ириней покидает комнату первым, и перед полководцем все расступаются, освобождая нам проход. Мы выходим в коридор, который мне неизвестен, потому что, очевидно, готовиться к погребению раньше мне не приходилось. Я молча бреду за Иринеем, пытаясь осмыслить происходящее, но действительность мне кажется сном. Кошмаром.

Спустя лишь несколько шагов врезаюсь в спину Иринея. Он замер у открытой по левую сторону двери, сомневаясь, входить ли в нее. Друг оборачивается на нас с Иваном, вопросительно глядя на брата, и тот кивает, отвечая на немой вопрос Иринея. Я же не понимаю ничего, пока сам не прохожу в темную, тускло освещенную комнату: ее воздух пропитан чем-то гниловатым, влажным – запах смерти, теперь хорошо знакомый мне. В углу стоит огромный деревянный стол, покрытый таким же белым покрывалом, как у меня и Весты. Несколько шагов вперед – и я вижу его.

Радан.

Его тело лежит неподвижно, руки скрещены на груди, лицо бледное, лишенное жизни. Он выглядит почти спокойным, как будто глубоко спит. Но это не сон. Это окончательное и бесповоротное.

Я вскипаю. Человек, разрушивший все, что было мне дорого. Теперь он здесь, передо мной, мертв. Его больше нет. Но почему я не чувствую удовлетворения?

Одинокая горячая слеза скользит по щеке. Грудь сдавливает непонятная тяжесть, руки дрожат. Сколько всего я планировал сказать ему, сколько ярости хотел выплеснуть, но теперь все это бесполезно! Я стою перед ним, и единственное, что могу, – это смотреть на его безжизненное лицо. Моего старшего брата.

– Как это… произошло? – спрашиваю я.

– Отнял яблоко у Бажены, воспользовавшись всеобщим замешательством после вашей смерти, – отвечает Иван, поймав мой вопросительный взгляд, и поясняет: – Никто, даже Веста, не понимал, зачем Мила и Бажена принесли с собой из сада яблоки, но когда спустя несколько часов мы нашли Радана погибшим с надкусанным яблоком в руке, все встало на свои места.

– Мила любезно поделилась со своим новым другом, – указывает на Ивана Ириней, – что сорвать яблоки и обменяться ими предложила Бажена. Таким образом у каждой из сестер…

– …было оружие, – заканчиваю я. Если яблоко надкусит тот, кому оно не предназначено, или его вкусит тот, кто не сорвал плод собственноручно, оно обернется ядом.

Иван кивает и продолжает за Иринея:

– Бажена клялась на крови, что срывала яблоко для Радана, и не соврала. Вот только плод в ее лукошке был сорван Милой.

Я хватаюсь за край стола, сжимаю его так сильно, что костяшки побелели. Радан мертв. Моя месть ушла вместе с его последним вздохом. Почему это не приносит облегчения? Глаза бегло осматривают его безжизненное тело. И как бы я ни старался ненавидеть его в этот миг, липкая, незваная скорбь прокрадывается в сердце. Не позволяю ей прокрасться глубоко и укорениться, разворачиваясь и уходя прочь.

В коридоре натыкаюсь на Милу. Несколько долгих мгновений она смотрит мне в глаза, а я – в ее, наполняющиеся слезами. Затем она отвешивает мне такую звонкую пощечину, что я было теряюсь в пространстве, пока она не обвивает меня руками. Мила вжимается в мою грудь и заходится тихими всхлипами. И я, совершенно ничего не понимая, обнимаю ее, утешительно поглаживая крыло.

– Убила бы, – бубнит она, отстраняясь, – если бы она тебя так не любила.

Грустно улыбаюсь, только об этом и мечтая – лечь обратно с Вестой рядом. Мила словно понимает, о чем я думаю, потому что добавляет:

– Но она бы нам этого не простила.

Все вместе мы поднимаемся в мои покои. В них все так, как оставил я, и ничего не тронуто. Усевшись на край кровати, обращаюсь к Миле.

– Ты понимаешь, что вообще произошло? – уточняю я. – Я действительно был мертв. Это не было сном, я был тяжело ранен. Лучники Радана выпустили в меня столько стрел, а сейчас я не чувствую и толики боли.

С сожалением Мила вертит головой. Под глазами пролегли темные круги, а лицо заметно осунулось. Иван как тень стоит позади нее, пока Ириней остановился на пороге.

– Мы не были ни в чем уверены, но надеялись на что-то такое, – говорит Мила. Вышедший вслед за Иринеем из комнаты Иван заходит ей за спину, мягко оглаживая по спине. – С момента вашей смерти прошло три дня. После битвы вас начали готовить к погребению, мы с Баженой было хотели забрать Весту в сад, но…

Ее голос надламывается на имени сестры. Иван привлекает Милу к себе, и, к моему удивлению, она не противится, позволяя себя поддержать. Брат продолжает:

– Они решили, что Веста хотела бы быть похороненной рядом с тобой, поэтому остались ждать, чтобы проститься с сестрой. Однако все пошло не по плану, когда раны на твоей спине начали затягиваться. И мы стали ждать.

Маленький огонек надежды загорается, но тушит его одна маленькая капля – скатившаяся по щеке Милы слеза.

– Проблема в том, – дрожащим голосом начинает она, – что зияющая рана на груди Весты не затянулась совсем.

Держу себя в руках, чтобы не вмазать кулаком в стену. Не при Миле.

Я не смогу простить себе смерть Весты. Перед глазами возникает ее образ, ее прекрасное, хоть и побелевшее лицо. Ком подступает к горлу, и, не желая показывать свое горе, я пытаюсь заговорить:

– Что до остальных? Как Бажена? И отец, – перевожу взгляд на Ивана, – что с отцом?

– В трауре, – бесцветно говорит брат, качая головой. – Он потерял разом двоих сыновей.

– Сияна и Бажена с ним, – подает голос Ириней, подпирающий плечом дверной косяк. – Рыжая быстро нашла с ним общий язык и скрасила скорбь.

Я перевожу вопросительный взгляд на Милу, но она лишь утвердительно кивает. Интересно.

– Вы пытались понять, почему мои раны затянулись? – не унимаюсь я с вопросами. Спину все еще саднит. Каждое движение отдается тупой, вязкой болью в костях, словно тело еще не до конца вернулось к жизни. И все же это совершенно терпимо.

– Еще бы мы не пытались… – хмыкает Ириней. – Но ничего не нашли и не поняли. Ты определенно точно был убит стрелами в спину, упал с коня в руки Весты. Та надломила стрелы, напоила тебя водой, пока ты дух не испустил. И ушла следом на твоей груди.

– Я было думала, – потупив взор, говорит Мила, – что у нее чудотворные слезы. Ну, знаешь, она ведь рыдала, лежа на твоей груди.

И пока она рассуждает, мир вокруг словно стирается, и остается только одно слово, стучащее в голове. Вода. Воспоминание пронзает память: раненая ступня Весты в лесу. Как я омываю ее водой, набранной в саду, из седельной фляги. И как скоро рана затягивается, а я и Веста не ведем и бровью, полагая, что это часть ее сил.

– Вода… – шепчу я, но голос мой становится все увереннее. – Это была вода из Сада.

Ириней и Мила смотрят на меня, не понимая, о чем я говорю. Я наспех пересказываю то, что произошло в лесу. Разрушенный мир начинает снова собираться в цельную картину.

– Где фляга? – вскакиваю я с кровати, бросаясь к выходу из спальни, но у порога Ириней не двигается с места, не выпуская меня наружу, и я моментально срываюсь на крик: – Где моя фляга?!

Я должен проверить. Обязан.

– Остынь, – предостерегающе отвечает Ириней, – опрокинута где-то в поле и затоптана. Воды в ней не осталось.

– Но она осталась в саду, – подает полный надежды голос Мила. Она продолжает рассуждать: – Мы провели в саду всю жизнь, не зная боли. И никогда не задавались вопросами, почему так. Порой позволяли себе вкушать по молодильному плоду, но вот воду из реки пили постоянно. А здесь, вдали от Ирия, я все более и более ощущаю усталость, голод. Боль, – косится на раненое крыло она, и я только обращаю внимание на поредевшие перья. – Только Веста однажды задалась непривычными нам вопросами и оказалась здесь. Так может, некоторые ответы все-таки сокрыты в саду?

– Скорее, новые вопросы, – отвечаю я, меряя комнату шагами. Слова Милы пульсируют в ушах, вселяя в меня веру – тонкую, но настоящую. Решение приходит быстро и само собой. – Ириней, готовь Чернокрыла! Иван, предупреди отца. Пожалуйста, постарайся не шокировать его чем-то в духе «Рион ожил, сел на коня и уехал». Мила…

– Мы полетим с тобой, – отрезает она. Надежда смешивается с мучительным осознанием потери времени. Я верну ее. Во что бы то ни стало. Боль от потери пронзает меня снова, но на этот раз я не позволю ей поглотить меня.

– Иного и не ждал.

Несу Весту на руках через весь дворец. Ее переодели в плотный сарафан, волосы убрали в косу. Длинные ресницы обрамляют веки, и я заставляю себя думать, что она спит.

За моей спиной уже спешат Бажена, Мила и Иван. Прислуга узнает во мне князя и кланяется в пол, падая на колени. Кто-то с них и не поднимается, теряя ясность сознания, и если бы не безжизненное тело любимой в моих руках, я бы даже посмеялся.

Когда я приближаюсь к Чернокрылу, его ноздри расширяются, втягивая воздух с напряженным, почти болезненным ревом. Конь резко вскидывает голову, едва не становясь на дыбы. Как в тумане на несколько мгновений передаю Весту Иринею, взбираясь верхом. Я чувствую смятение Чернокрыла, тревогу, но, как только мои руки касаются поводьев, его напряженные мышцы постепенно расслабляются, хотя он все еще трясет головой, не до конца осознавая, что в седле его хозяин – тот, кого все считали мертвым.

Ириней бережно передает мне Весту, ее хрупкое тело кажется таким легким, но это обман. Крылья опускаются вдоль ее спины, и я ощущаю их холодную, мертвенную тяжесть. Меня бьет крупная дрожь, и я подгоняю Чернокрыла, не желая медлить. Все равно спустя время они меня нагонят: Мила и Бажена в воздухе, сопровождаемые клекотом Сияны, и Ириней с Иваном верхом на конях.

Мы скачем без остановки, день за днем, ночь за ночью. Все время я держу Весту перед собой, пока безжизненная голова иногда отклоняется и мягко касается моего плеча.

– Все будет хорошо, Пташка, – шепчу я, хотя на самом деле эти слова звучат для меня самого.

Я крепче сжимаю ее, пытаясь удержать в этом мире, будто бы мои руки могут спасти ее, сохранить жизнь, которой больше нет.

– Я не подведу, – выдыхаю в ее ухо, и хоть голос дрожит, я продолжаю шептать: – Я верну тебя.

С каждым часом надежда смешивается с отчаянием, тревога нарастает. Грудь сжимает невыносимая тяжесть, и мне кажется, что время тянется бесконечно. На рассвете третьего дня, когда усталость и боль впиваются в тело острыми кинжалами, вдалеке появляется холм. Ирий.

– Смотри, Пташка, – шепчу я почти без звука, чувствуя, как напряжение достигает пика. – Мы почти на месте.

Рассвет мягко касается земли золотыми лучами, и я вижу очертания холма – того самого, где когда-то все началось. Я сжимаю ее холодное тело крепче, чувствуя, как каждое движение взбирающегося на холм Чернокрыла отзывается дрожью в моих костях. Но я не могу позволить себе сломаться сейчас. Впереди – последний рывок, последняя надежда. Неприятное чувство вины пробирается под кожу за то, что когда-то согласился провести ее в библиотеку и взял с собой. Не будь все так, она была бы жива.

Сад встречает нас голыми ветвями, которые Мила и Бажена, должно быть, обобрали без сестры. Пока я спешиваюсь и снимаю Весту с седла, подтягиваются остальные. Никто не говорит ничего, все молча направляются за мной, когда я прохожу в глубь сада. Я прекрасно помню, где река. Память болезненно пронзает воспоминание:

– Страх тебе неведом. А меч – посредник в переговорах?

– Как я уже сказал, змеи предсказуемы. Но я не знал, чего ждать от вас. Хотя речи твои полны яда, пташка.

Кто же знал, что я выпью яду добровольно?

Река встречает приветливым журчанием. Я не останавливаюсь и захожу так глубоко, как могу, но холодная вода достает лишь до колена. Этот холод кажется ничем по сравнению с леденящей тишиной внутри меня. В руках – Веста, моя Веста. Ее безжизненное тело – такая хрупкая, такая легкая, как никогда прежде.

Я медленно опускаю Весту в воду, надеясь на чудо, которое не смею просить. Течение касается ее ног, затем талии, и вот она погружена почти полностью. Вода обтекает ее крылья, и они плавно расправляются.

Мы стоим в тишине. Но ничего не происходит. Я бросаю взгляд на берег, где стоят ее сестры, затаив дыхание, Ириней, на чьем плече сорока, и Иван у самой кромки воды.

Секунды текут мучительно медленно, и с каждой новой я чувствую, как во мне нарастает отчаяние. Вода остается просто водой, дыхание Весты не возвращается, и я на коленях в этой реке, вцепившись в тело возлюбленной, не веря, что все это напрасно. Грудь раздирает болезненный, обреченный стон.

– Не помогает. – Голос Ивана раздается за моей спиной, но я не реагирую.

– Я тоже очнулся не сразу, – огрызаюсь я. Не хочу ничего слышать.

– И все же твои раны затягивались, – мягко отвечает брат, и тогда я замечаю, о чем он говорит. Платье взмокло, отяжелело и обтянуло тело Весты. В месте, где копье беспощадно пробило хрупкую грудь, ткань обтянула впалую дыру.

Я прижимаюсь к ней лбом. К тому самому месту, где билось сердце. Мне кажется, что я даже слышу удар.

И когда он повторяется, я понимаю: не кажется.

Резко отстраняюсь. В самый момент, когда я готов был сдаться, краем глаза замечаю движение. Едва уловимое, но оно есть. С десяток перьев медленно скользят вниз по течению, будто прощаются с хозяйкой. Я всматриваюсь в реку, и тут еще и еще кипа перьев отделяется от крыла, мягко поддаваясь течению.

– Посмотри! – Мила выкрикивает полным неверия голосом.

Мы все замираем, потрясенные, наблюдая, как все больше и больше перьев Весты начинают уходить в реку. Течением они уносятся вдаль, светящиеся в рассветном свете, одно за другим. Крылья становятся все более пустыми, перья уплывают, превращаясь в белую дорожку, что тянется за нами.

Никто не осмеливается пошевелиться. Последнее перо скользит по воде, уходя все дальше, и вместе с ним уходит моя последняя надежда. Тишина вокруг давит, она проникает в легкие, как холодный воздух, который не дает мне дышать. Вода, обтекающая ее крылья, кажется безразличной. Она не забирает боль, а только усугубляет ее. С каждым исчезающим пером я чувствую, как уходит и ее душа. Словно части ее, одна за другой, исчезают навсегда.

Мир вокруг замирает. Ни ветра, ни звука. Только тягучая тишина, которая поглощает все. Мое сердце глухо стучит в груди, будто предчувствуя конец. Каждое движение воды ощущается как издевка – она остается той же, а Веста не возвращается.

Я стою по колено в реке, и кажется, что сам потопаю в этой пустоте. Я потерял ее.

– Прости… – шепчу я, и голос ломается от бессилия. Эти слова уходят в никуда.

Я сжимаю ее руку, холодную, как сама смерть. Ее лицо – бледное, замершее, как статуя, и внутри меня все разрывается. Она ушла.

Время тянется, будто замедляясь.

И вдруг – легкое движение. Едва уловимое дергание. Мой взгляд резко замирает на теле Весты, но я не осмеливаюсь поверить. Сердце останавливается на миг.

Еще одно движение. Ее грудь вздымается, губы дрожат, и я слышу этот рваный, судорожный вдох – это воздух врывается в ее легкие после долгого отсутствия. Веста, возвращенная к жизни. Ее тело содрогается, а глаза резко распахиваются, полные дикого света, света жизни.

Я смотрю на нее, и внутри меня все взрывается. Это не сон.

Она здесь. Она жива.