Из летописей:

Волкодлак – чудо лесное, волк во плоти человечьей, проклятием обернувшийся в зверя. Страхом ходит среди людей да в ночи завывает, суть свою проклиная. Кто от крови своей отринет или неправдой родичей предаст, тому путь в волкодлаки открывается, али же колдовством древним, чарами лихими проклят будет.

Вернувшись в спальню, чтобы перед завтраком сменить платье на сухое, застаю Сияну стоящей у подоконника. Она замерла, глядя вдаль на озеро. Крылья девы-сороки блестят в мягком утреннем свете – густые черные перья отливают синим, почти фиолетовым оттенком, оттеняя белые прожилки на концах. Когда дверь за мной захлопывается, Сияна вздрагивает.

– Госпожа! – произносит она, и я вновь удивляюсь необычному говору – тверже, чем у остальных. Иноземный. – Я хотела застать вас одну и пришла сюда.

– Одну? Для чего?

Сияна медлит, прежде чем продолжить: тонкие пальцы с длинными, изящными ногтями нервно теребят в изобилии надетые кольца.

– Я не должна этого говорить, но будьте осторожны.

– А меня где-то ждет опасность? – прищурившись, интересуюсь я. Надоели эти вопросы, главный из которых: где же ответы на остальные?

– Сейчас – нет, – мягко, осторожно отвечает Сияна, покосившись на дверь, словно боясь, что кто-то неожиданно ее отворит, – не поймите неправильно, но большего сказать не могу.

Всплеснув руками, язвительно фыркаю:

– Ну конечно. Я не сомневалась.

– Не злитесь, – тихо отзывается Сияна, – меня связывают особые узы.

Рукой она указывает на шею, вокруг которой обвита серебряная лоза. Я заметила ее еще тогда, на ужине: маленькие, искусно изготовленные шипы едва не врезаются в кожу, и видно, что украшение пленяет свою хозяйку.

– И ты не скажешь, что это за узы и как они тебе мешают?

Тишина в ответ. От всего происходящего пухнет голова, и я сжимаю пальцами переносицу, ненадолго зажмурившись. Уловив мое почти осязаемое отчаяние, смешивающееся с усталостью, Сияна все же отвечает:

– Вы пахнете так, как будто мертвые к вам тянутся.

Меня передергивает. Горло сильно сжимает, словно проглотив раскаленный шар, и я с трудом выдаю:

– Это еще что значит?

– В Нави есть кто-то, кто вас так и не отпустил, – задумчиво отвечает Сияна, с любопытством склонив голову набок.

– Откуда знаешь? – Я не в силах вымолвить больше.

– Я вешница – сорока. Моя сила заключается в том, что я могу слышать голоса из мира мертвых и видеть то, что скрыто от глаз живых. Я приношу вести с того берега, когда Навь зовет к себе забытых, – поясняет Сияна, – вам опасность не грозит, но запах смерти вас окутал.

Чувство, что моя жизнь и вовсе мне не принадлежит, усиливается.

– И кто же, – сглатываю я вставший в горле ком, – зовет меня оттуда?

Но Сияна лишь пожимает плечами, разглядывая из-под длинных черных ресниц мои крылья. Я и не думала, что могу быть ей на вид так же чужда, как и она мне. Встряхивая головой, пытаюсь прогнать наваждение, хотя в голове проносится воспоминание о том самом голосе, что звал меня, пока я камнем неслась к земле. А та девочка в огне? Как она меня назвала?

– Я сказала ровно столько, сколько могла, – ровно говорит Сияна, вновь касаясь пальцами лозы на шее, – будьте осторожны. Не всегда волки самые опасные хищники. Иногда человек гораздо хуже.

– Что бы это могло значить? – Я утомленно вздыхаю от очередной загадки. Серьезно? Боги так издеваются?

Но ответа не поступает. Темные глаза испуганно глядят на дверь. Сияна молча разворачивается к окну, приоткрывая створки, и уже в следующий миг оборачивается сорокой, покидая покои. Как только птица исчезает, в спальню суетливо входит Белава.

Сменив платье на светло-голубой сарафан, отправляюсь к завтраку в компании служанки. Людские привычки мне порой непонятны, но я следую им: будь моя воля, я бы отправилась в библиотеку еще прошлым вечером, минуя купель.

Мы идем по каменным коридорам дворца, и мое внимание то и дело привлекают отражения света на мозаичных окнах. Белава, тихо ступая рядом, придерживает подол моего сарафана, чтобы тот не запутался в ногах: я снова решила опробовать туфли.

Внезапно мое внимание перехватывает что-то другое. Откуда-то впереди доносятся резкие, глухие удары, мужские выкрики, которые гулко отдаются эхом по каменным стенам. Я останавливаюсь, прислушиваюсь и поворачиваю голову к Белаве, которая, впрочем, кажется не удивленной.

– Это учебные бои, госпожа, – поясняет она, видимо заметив мой вопросительный взгляд. – Наверняка эти коридоры смыкаются с крылом для слуг и казармами.

Любопытство подталкивает меня пойти дальше, и я жестом прошу Белаву сопровождать меня к источнику звуков. Мы поднимаемся по лестнице, затем сворачиваем за угол, и вскоре перед нами раскрывается вид на просторный зал. Здесь, среди высоких деревянных колонн и тяжелых дверей, на гледищах – рядах скамеек, расположенных вдоль стены, – сидят несколько зрителей.

Я вижу его сразу. Рион. Он сидит, опершись локтями на колени, глаза пристально следят за поединком в центре зала. В его позе чувствуется напряжение, как будто он сам участвует в схватке. Рядом с ним, на пол-оборота повернувшись к площадке, находится Ириней. Его выражение более спокойное, задумчивое, даже небрежное. Он рассеянно наблюдает за схваткой, будто мыслями находится где-то еще.

В центре зала же двое мужчин ведут поединок. Радан и Иван. Движения Радана быстрые, точные, даже опасные – отточенные годами тренировок. Деревянные клинки сталкиваются, удары эхом разлетаются по залу. Иван явно уступает старшему брату: его выпады не столь уверенны, движения часто теряют точность. Радан, наоборот, двигается с какой-то нечеловеческой легкостью и уверенностью, его глаза светятся хищным блеском, и каждый его выпад будто бы заранее обречен на успех.

– Вставай ровнее, – раздается резкий голос Радана. Он отступает на шаг, давая Ивану возможность восстановить дыхание, но не дает ему расслабиться. – Ты слишком открываешься, брат. С такой защитой тебя и мальчишка с ножом одолеет.

Иван заметно ниже и худее брата, но тот его за это не щадит. Младший князь старается выполнить указания брата, но видно, что ему нелегко. Я задерживаюсь взглядом на Рионе. Его лицо почти неподвижно, но в глазах играет что-то, что трудно прочитать: смесь горечи и обиды. Он не вмешивается, только наблюдает, но его руки крепко сжаты, а взгляд сосредоточен на каждом движении братьев. И непонятно, что породило его напряжение: схватка братьев или наш утренний разговор. Радан замечает нас с Белавой, и в его взгляде вспыхивает насмешка.

– О, гости незваные, но желанные. – Его губы изгибаются в ухмылке. – Проходите, присаживайтесь.

Я было желаю отказаться, но князь продолжает:

– Правда, боюсь, что здесь нет достойных мне соперников, чтобы зрелищами вас развлекать.

Рион издает короткий, но слышный всем нам смешок, и в зале мгновенно наступает тишина. Все взгляды обращаются на него.

– Как минимум два достойных соперника здесь точно есть, – небрежно произносит Рион, вставая с места. Ириней хищно ухмыляется, потягивая плечо травмированной руки и готовясь встать, но князь делает жест, велящий ему остаться.

Рион медленно направляется к площадке, бросая на меня быстрый взгляд, – его глаза сияют решимостью. Зачем он это делает? Вижу тень злости на красивом лице, и под дых ударяет осознание: он идет бороться не с братом. Лишь со своими чувствами, которые я в нем пыталась затушить. И ни у кого из нас двоих этого не получалось.

Тени братьев расплываются по полу, и зал внезапно становится тесным для напряжения, нависшего над всеми нами. Мой взгляд скользит с лица одного князя на другого, пытаясь уловить, как в них рождается эта магия противостояния – молчаливый вызов, в котором больше, чем слова.

Движения Риона спокойные: он прекрасно знал, что этот момент однажды наступит. Радан усмехается, отступая на шаг и бросая взгляд на Ивана, который опускает меч, уходя в сторону. На лице младшего князя красноречивая обида, и я его понимаю: внутри меня бы умирало что-то каждый раз, коль сестры бы ругались.

– Что ж, братец, – бросает Радан, слегка прищуриваясь. – Посмотрим, чему ты научился.

Рион лишь слегка качает головой, оставаясь непроницаемым, но в его глазах я вижу что-то – холодный вызов, уверенность, которая делает его по-настоящему опасным. Он поднимает деревянный меч, и они начинают.

С самого начала их схватка равная. Рион и Радан двигаются словно зеркальные отражения друг друга: оба быстрые, ловкие, удары точные, защита выверенная. Но, несмотря на равенство, я замечаю разницу: Рион словно живет в этом моменте, его движения текут как вода. Радан же – сила и настойчивость, мощь, которая с каждым мгновением нарастает.

– Ты стал быстрее, – отмечает Радан, перехватывая очередной выпад брата и резко толкая его назад. – Но это все? Это предел твоих возможностей?

Завороженно наблюдая, я медленно придвигаюсь к скамье, усаживаясь рядом с напряженным Иринеем – теперь все его внимание приковано к схватке. Рион молчит, взгляд его сосредоточен на каждом движении Радана. Он отвечает ударом снова и снова, но каждый раз слышит жало брата.

– Князь должен быть лучшим. Ты ведь это знаешь, верно? – добавляет Радан. – Ты не имеешь права на слабость.

Рион продолжает, и хоть его лицо бесстрастное, но что-то в его глазах начинает меркнуть. Слова Радана звучат как удары, жалят, и я вижу, как челюсти Риона напрягаются. Он уклоняется от очередного удара, контратакует, и на мгновение мне кажется, что он выиграет. Но затем Радан добавляет почти тихо, но с холодной жестокостью:

– Мама бы расстроилась, увидев такой слабый дух.

Эти слова, как внезапный холодный ветер, проносятся сквозь зал. Рион замирает на миг, в глазах его мелькает боль, и в этот момент Радан наносит финальный удар, выбивая меч из рук брата.

Дыхание застревает где-то в горле, но перестать смотреть не могу. Рион отступает на шаг, тяжело дыша, а затем опускает голову, признавая поражение. Я вижу, как его плечи опускаются, и ощущение горечи, обиды, смешанное с неизбежной тенью прошлого, наполняет воздух.

– Ну вот. – Радан улыбается, довольный. – Это и есть настоящий князь? Ты можешь лучше, братец.

Рион ничего не отвечает, только поднимает меч, бросая взгляд на брата, полный усталости и некой резиньяции. И вдруг его глаза встречаются с моими, и я вижу в них не только боль. Безысходность.

Вздымающиеся от тяжелого дыхания плечи опускаются. Я наконец понимаю истинную причину его злости и настоящего противника, с которым он сражался. У Риона нет ключей – все двери для него открыты, и все же власть не только в этом, не только в правлении над людьми.

Правда в том, что всевластны лишь Боги. Рион не мог изменить многое: смерть матери, подчинение брату, а еще мой выбор. Над последним не был властен никто, даже я сама.

– Петух напыщенный, – говорит Ириней, выругавшись себе под нос, – пользуется его слабостями, а сам перья довольно распушил.

Притаившийся в углу слуга подносит влажные полотенца князьям, но Рион на него даже не смотрит, проходя мимо. Я будто ощущаю, как вокруг стало холоднее. Мне не доводится его окликнуть – князь покидает зал слишком скоро и в мою сторону даже не смотрит. Зато я не сразу замечаю, как, безотрывно устремив взгляд к выходу, увядаю как цветок.

– Не в тебе дело, госпожа, – слышу бесцветный голос Иринея и поворачиваюсь на звук. Мужчина спрятал лицо в ладонях, оперевшись локтями на колени.

– А с чего ты взял, что я так думаю? – спрашиваю я, сомневаясь, что Рион стал бы делиться тем, что происходит между нами, с кем-либо.

– Вижу, не слепой, – отвечает воевода. Он поднимает взор голубых глаз и лукаво подмигивает, – а вот вы с князем, видимо, слеповаты. Как котята новорожденные.

– Это еще почему?! – возмущенно интересуюсь я, складывая руки на груди.

– Потому что любовь, госпожа, – произносит он, его голос неожиданно становится мягче, – это не то, что можно увидеть глазами. Она в действиях, в словах, в малейших жестах. И порой мы по собственной гордости или страху просто не хотим признавать, что она уже здесь.

Его слова режут словно острый нож. Это не любовь – Рион бы сказал мне, если бы это была она. Ведь сказал бы? Внутри меня все замирает, и время останавливается. Я не могу ничего ответить. Моя голова наполнена мыслями, противоречивыми чувствами, и они, как морские волны, накатываются и отступают, не давая покоя.

Неужели мы с Рионом действительно настолько слепы? Неужели, вместо того чтобы просто дать чувствам выйти наружу, мы загоняем их глубже, боясь признать очевидное? А если и так – это верно. К чему давать друг другу эту надежду?

Ириней встает, слегка усмехаясь, и его улыбка теплеет. Он протягивает мне руку.

– Пора к завтраку, госпожа.

Я молча принимаю его руку, и мы идем прочь из зала. Белава следует за нами, а я ощущаю, как странное тепло наполняет меня изнутри.

Завтракаем в тишине, изредка перебивая ее короткими разговорами. Нас трое: задумчивая я, угрюмый Иван и проголодавшийся Ириней, и ни у кого нет настроения на длинные беседы.

После завтрака я решаю исследовать дворец в поисках спальни Риона, чтобы наконец отправиться в библиотеку. Почему-то мне кажется, что разговор с ним мог бы разогнать ту странную тоску, что поселилась во мне после слов Иринея.

Проверяю несколько комнат, однако Риона в них нет. Я замечаю одну из служанок и решаю спросить ее:

– Простите, где находится спальня князя?

Служанка кивает и указывает мне направление, без тени сомнения отправляя меня к нужным покоям.

Подходя к двери, слышу яркие, громкие женские стоны, доносящиеся изнутри. Я на мгновение замираю, ощущая, как в груди поднимается что-то жгучее. Неожиданно больно. Ревность пронзает меня как острый нож, и я чувствую, как лицо начинает гореть. Мысли путаются. Приходится опереться ладонью о стену, чтобы сохранить равновесие.

Хочется влепить себе пощечину. Наивная девчонка. Разве он мне что-то обещал? Разве у меня было право ожидать чего-то от него?

Я разворачиваюсь, пытаясь справиться с нахлынувшими эмоциями, и почти бегом покидаю спальное крыло. Коридоры сменяются лестницей, лестница – полной дворцовых жителей улицей, а в голове звучат томные стоны, не давая покоя. Все, что я хочу, – это оказаться как можно дальше от этой двери, от этих звуков, от той ревности, которая делает меня слабой и глупой.

И я бы оказалась далеко, если бы меня не поймали чьи-то руки.

Врезаюсь во что-то твердое и сильное, и только спустя пару мгновений понимаю, что это Рион. Его ладони крепко обхватывают меня за плечи, и я невольно вскидываю взгляд на его лицо. В глазах князя мелькает удивление, за которым следует быстро сменяющаяся гамма эмоций – от тревоги до серьезности. Он нахмурен, и на его лице читается явная обеспокоенность.

– Веста, что случилось? – Голос его низкий, усталый. И в нем все равно сквозит настоящая забота, вот только я ничего не понимаю.

Мне хочется что-то сказать, но слова застревают в горле. Все, что я чувствую, – это тепло его рук и та самая жгучая ревность, что продолжает разъедать меня изнутри. Рион чуть сильнее сжимает мои плечи, наклоняясь ко мне, его взгляд ищет ответ в моих глазах.

– Ты дрожишь, – замечает он, и в его голосе появляется тихая, но властная нотка. – Кто-то обидел тебя? Скажи мне, что произошло.

Я вижу, как он внимательно вглядывается в мое лицо. Он готов сделать все, чтобы защитить меня, но сам он даже не подозревает, что боль, терзающая меня сейчас, связана именно с ним. Моя грудь сжимается от противоречивых чувств: обиды, желания прижаться к нему и сказать все, что меня гложет, и стыда за свои собственные слабости. Ведь становится очевидно, что я стала свидетелем чьих-то утех, но только не его.

Рион мягко, но настойчиво ведет меня в сторону от шумного прохода, чтобы мы могли поговорить спокойно. Его руки остаются на моих плечах, будто он боится, что я могу снова убежать.

– Веста, смотри на меня, – произносит он тихо, но уверенно. – Еще раз. Что случилось?

Он словно не отпускает меня своим взглядом, и внутри меня что-то начинает оттаивать. Чтобы не выдавать свою уязвимость, я стыдливо отвожу взгляд и быстро начинаю тараторить, пытаясь объясниться:

– Тебя искала, служанку спросила, где покои. Подхожу – а там звуки эти… женские. Подумала, что ты в покоях не один. А ты вот он – здесь.

Рион сначала сдвигает брови, а потом разражается смехом, заставая меня врасплох. Я чувствую, как мои щеки заливает жар, а уши начинают гореть от смущения.

– Чего смеешься? – обиженно спрашиваю я, пытаясь выглядеть серьезной, но губы надуваются сами собой, и голос звучит почти детским протестом.

– Ну, князей у нас трое. Иван и девушка, да посреди дня – сомнительно. Значит, ты набрела на покои Радана, – отвечает он, ухмыляясь, а его глаза светятся весельем. Лис. Эта насмешка, направленная не на меня, а на всю ситуацию, расслабляет мое напряжение, хоть мне и хочется все еще провалиться сквозь землю от неловкости.

– А зачем ты меня искала? – добавляет он уже более мягко, успокаивая смех.

– Хотела пойти в библиотеку, – отвечаю я.

Рион не спешит отпускать мои плечи, словно опасаясь, что я могу исчезнуть, но затем бережно отводит руку, подавая жестом вперед:

– А я шел за тобой. Но ты меня опередила.

Мы вместе направляемся по дворцу, и шаг за шагом мои мысли успокаиваются. Наши шаги отдаются глухим эхом под сводами коридоров. Мы говорим мало, но этого и не требуется. Время от времени Рион оборачивается, чтобы убедиться, что я не отстаю, и едва заметно улыбается каким-то своим мыслям. Должно быть, моя мимолетная ревность подняла ему настроение, ведь от утреннего разговора и тренировки с Раданом словно не осталось и следа.

Вскоре нас встречает винтовая лестница, на которой Рион подает мне руку, помогая подняться. Наконец мы подходим к тяжелой деревянной двери, ведущей в библиотеку. Князь открывает ее, и передо мной предстает небольшая, но уютная комната с высоким потолком и старыми полками, на которых рядами стоят книги и свитки. Тусклый свет пробивается через узкое окно, заливая все пространство мягким, золотистым светом.

– Здесь красиво, – шепчу я, озираясь по сторонам. Воздух пропитан запахом старой бумаги и древесины, и этот благоухание приносит мне ощущение покоя.

Рион кивает, опираясь на одну из полок, и наблюдает за мной, когда я осторожно подхожу к столу в центре, рассматривая книги.

– Когда в детстве мы приезжали в Ильмень, я часто приходил сюда в поисках тишины, – вдруг произносит он, и я ловлю нотку грусти в его голосе. – В этом замке не так много мест, где можно укрыться от всего и всех.

– Часто ли дети ищут тишины?

– Лишившись матери, воспитываясь подле скорбящего отца и под гнетом старшего брата – да. – Голос Риона не дрожит, не тихнет. Но от горечи, которой он наполнен, я порываюсь его обнять. Обвивая руками шею князя, тут же ощущаю, как его ладони спешат приласкать в ответ. Щекоча дыханием кожу над ухом, он говорит: – Спасибо, Пташка.

Мы отступаем друг от друга, и Рион, словно пытаясь сгладить внезапную близость, отворачивается к полкам и жестом приглашает меня последовать за ним.

– Давай приступим к поискам, – предлагает он. – Есть ощущение, что мы здесь надолго.

Я киваю, и мы вместе начинаем разбирать книги и свитки, погружаясь в тишину, которую лишь изредка прерывают наши шаги и легкий шелест старых страниц.

Поиски оказываются долгими и утомительными. Мы листаем старые летописи, стараясь не пропустить ни единой детали, но страницы, кажется, сами пытаются скрыть от нас истину. Запах затхлых книг и пыль щекочут нос, а руки уже устали перелистывать бесконечные тексты, которые не содержат ничего полезного. Рион молча, с сосредоточенным выражением лица перебирает свитки, а я все больше чувствую, как на меня накатывает усталость и разочарование.

Проходит не меньше часа, но ничего стоящего мы так и не находим. Ветхие страницы наполнены записями о давних урожаях, перечислениями налогов и сведениями о давно умерших семьях. Голова начинает гудеть, а глаза – уставать от чтения. Я чувствую, как тяжесть безуспешных поисков давит на меня, и в какой-то момент хочется просто опустить руки и оставить все как есть.

Но вдруг среди бесполезных записей мне попадается что-то другое, что завладевает моим вниманием полностью. Переплетенный кожей том, покрытый трещинами и пожелтевшими пятнами времени. Плотная бумага, местами расслаивающаяся от старости, хранит следы множества рук.

Внутри – легенды.

Первый короткий отрывок – о девушке с волосами цвета огня, дочке рыбака, что утонула в озере, запутавшись в сетях. Сердце замирает, когда я читаю о том, как жители той маленькой деревушки еще долго видели копну рыжих волос над поверхностью воды, пока никто не решался достать тело девы, переживая быть опутанными. И лишь когда вызвались добровольцы помочь отцу вытащить тело, в озере его не оказалось.

Я продолжаю читать дальше, и еще один кусочек текста привлекает мое внимание. Он рассказывает о девушке, убитой мужем в первую брачную ночь, которая так и не состоялась. Муж задушил ее, а потом повесил на ее же косу. Не хотел, чтобы на него подумали: пытался выставить все так, словно сама себя убила. Позже он сошел с ума, утверждая, что постоянно слышал ее песни в своей голове.

– Ужасная смерть, – бормочу я себе под нос, заправляя выбившуюся черную прядь за ухо. Холодок пробегает по спине: до чего же жутко.

Почувствовав себя неуютно, оборачиваюсь в поисках князя. Он, облокотившись на стол, навис над каким-то свитком. Рион нахмурен, и я замечаю, как его пальцы сжимаются на краю стола, словно его что-то тяготит. Его взгляд прикован к свитку, но напряжение, которым пронизан его облик, выдает тревогу, скрытую за этой сосредоточенностью.

– Рион? – окликаю его, и он поднимает застланные усталостью глаза, которые смягчаются, встречаясь с моими.

– Да, Веста?

– Я нахожу нечто странное, но определенно не полезное делу, – расстроенно говорю я, пожимая поникшими плечами.

– Да, – отстраненно соглашается Рион. – Я тоже нашел такую информацию.

– Что у тебя там?

Я было направляюсь к нему, чтобы посмотреть, но князь сворачивает свиток и прячет его за пазуху тонкого летнего камзола.

– Ничего важного, пища для размышления.

Покосившись на князя, решаю не задавать лишних вопросов. Вид у него задумчивый, даже удрученный, и я с трудом подавляю волнение и интерес к спрятанному свитку.

Мы продолжаем поиск. Я едва ли замечаю, как служанки проскальзывают мимо, занося в помещение свечи. Страница за страницей – и ничего. Легенды, переписи, легенды… будто все самое важное отсюда давно унесли. Но в Златограде мы тоже не нашли ничего путного. Сдаваться не хочется, но постепенно в голову закрадывается мысль, что все мое путешествие напрасно.

– Вы пропустили ужин, – разрезает тишину голос вошедшего в библиотеку Радана. На нем простая рубашка с развязанными на вороте шнурками, а уложенные волосы блестят в свете свечей. – Все еще не нашли, что искали?

Прищурившись, князь по очереди глядит то на меня, то на притаившегося меж полок Риона. Отложив очередную бесполезную находку, тот выходит из укрытия, отвечая брату:

– Пока все, что мы здесь нашли, – бесполезно, только сказочки да устаревшие документы.

– Ну, – заискивающе произносит Радан, – оно практически так и есть, хотя и среди сказок иногда можно найти что-то полезное.

В голове всплывают те самые отрывки о девушках, погибших страшными смертями. И я не успеваю развить эту мысль, как Радан продолжает:

– Все самое важное было либо перевезено в Златоград много лет тому назад, либо в сундуке, в моем личном архиве в спальне. – Князь находит мой взгляд и продолжает: – Но там в основном сведения о княжествах, правителях, документы времен объединения княжеств. Словом, важные ветхие бумажки.

Рион хмыкает, в полутьме вижу, как закатывает глаза, и отвечает брату:

– Назвал нам точное место, чтобы было с кого спросить, если что-то пропадет.

Умно и хитро, они с братом очевидно одного поля ягоды и стоят друг друга.

– Я провожу Весту к ее покоям, – заключает Радан, – уже велел подать ужин туда. Идем, дорогая.

– Я и сам в состоянии, – предупреждающе низко отвечает Рион.

– Я. Провожу, – цедит Радан, и вокруг становится столь напряженно, столь липко и холодно, что я, не намереваясь в этом участвовать, встаю и быстрым шагом покидаю библиотеку.

Спускаясь по винтовой лестнице, слышу сзади шаги и лишь ускоряюсь, не желая сталкиваться с преследователем. Только достигнув дверей спальни, решаю обернуться и нос к носу сталкиваюсь с Раданом. Прежде чем я успеваю возмутиться, он, хохотнув, замечает:

– Проводил.

– Где Рион? – осведомляюсь я.

– Где-то отстал. Как и всегда. – Радан открывает передо мной дверь, вальяжно шагнув в спальню, и жестом приглашает войти. – Поговорим?

Оказавшись внутри, ощущаю благоухание еды – Радан действительно позаботился о моем ужине. На прикроватной тумбе покоится поднос с травяным, судя по запаху, варом, а рядом – щедрый кусок яблочного пирога на тарелке.

Радан по-свойски усаживается на край постели, предусмотрительно выдерживая дистанцию, и я опускаюсь у изголовья, протягивая руки к угощению. Князь вытягивает ноги, делая вид, что он здесь хозяин, его движения расслабленные и уверенные, словно все, что происходит, развлекает его.

– Мы с Рионом не слишком дружны, – замечает очевидное он, – и все же это не значит, что я не хотел бы быть другом тебе.

Я беру кусок пирога и откусываю небольшую часть. Во рту ощущается странный, необычный вкус, который сразу настораживает. Он сладковат, но с чем-то металлическим, словно с легким привкусом… золота. Этот вкус мне знаком.

– Рион действительно силен, умен и проницателен, но недостаточно для того, чтобы однажды стать Великим князем, – продолжает Радан, натолкнувшись на мой предостерегающий взгляд: мне не нравится русло, в котором он ведет разговор. – Я к тому, что друзей нужно выбирать с умом. Возможно, будущий Великий князь может дать чуть больше, чем тот, кто никогда не прыгнет выше головы.

Внимательно вглядываюсь в кусочек, и тут замечаю небольшую золотистую полоску кожуры, поблескивающую в свете свечей. Молодильное яблоко… В груди что-то сжимается, но я сохраняю спокойное выражение лица, не желая выдавать своих эмоций. Это оно. То самое, что было украдено из моих покоев в Златограде.

– Братец в библиотеке кое-что нашел. Не буду лукавить: я оставил некий свиток так, чтобы он его увидел, – говорит Радан, пока я с трудом проглатываю пережеванный пирог. Медленно продолжаю есть, пытаясь не дать волнению проявиться в движениях, и внимательно наблюдаю за князем, который будто бы дразнит меня своим невозмутимым видом. – Так вот, я к чему… Даже если Рион не всегда готов помочь, поверь мне: я готов. Конечно, не столь бескорыстно, но плата будет невысокой, птичка Сирин.

В груди словно обрывается что-то, а внутри начинает клубиться раздражение и шок. Его прямота, его холодное и в то же время слишком личное вторжение – это все выходит за рамки того, что я ожидала услышать. Он открыто предлагает себя в качестве союзника, не стесняясь манипулировать ситуацией, и эта откровенная бесцеремонность застает меня врасплох.

А еще – пирог. Хоть виду и не подаю, но очевидно: его рук дело. По поручению Радана Сияна выкрала яблоко из моих покоев. Та сорока на окне, что прогонял Ириней, следовала за нами по пятам везде, и если моя память крепка, то и в Белогорье птица нас нашла. Мотивы Радана остаются для меня загадкой, когда я решаю ответить.

– Чем ты можешь помочь мне? – наконец спрашиваю я, глядя ему прямо в глаза, пытаясь казаться холодной и решительной. – И откуда ты знаешь, что именно мне нужно?

Я беру еще один маленький кусочек пирога, ощущая, как горький вкус разочарования и недоверия смешивается с яблочной сладостью. Стараюсь сохранять лицо, не показывать, насколько его слова меня задели. Внутри меня борются страх перед его намерениями и соблазн узнать больше.

Радан, усмехнувшись, слегка склоняет голову набок, его глаза становятся прищуренными, будто бы он наслаждается каждым мигом моего любопытства.

– О, я гораздо больше знаю, чем ты думаешь, – отвечает он наконец, его голос мягок, но с ноткой едва скрытой насмешки. – Я ведь тоже читаю, Веста. И иногда читаю даже больше, чем следовало бы. В этой маленькой, забытой Богами библиотеке не осталось страницы, которую бы я не прочел. Но вот незадача: я знаю, где находится то, что тебе нужно.

В его личном архиве. Ну конечно, мерзавец! Я сжимаю губы, чувствуя, как неприятная дрожь проходит по спине. Радан ведет себя так, будто знает все мои тайные желания, и этот холодный расчет в его глазах только усиливает ощущение уязвимости. Он выглядит так, будто считает этот разговор игрой, где ему известны все ходы заранее.

– Ты ищешь правду, – продолжает он, его голос звучит спокойно, но в нем угадывается что-то ледяное, – ту правду, которую никто не знает. И я могу помочь тебе найти ее. Скажем, те летописи, которые лежат в моей спальне. Разве это не то, что ты хочешь, – узнать о настоящей себе?

Радан смотрит на меня с каким-то странным сочетанием вызова и ожидания, словно ждет, когда я скажу что-то важное, что станет ключом к нашему дальнейшему взаимодействию.

– Почему ты готов помочь мне? – спрашиваю я, напряженно всматриваясь в его лицо, пытаясь понять его истинные намерения. – Ведь ты мог бы просто наблюдать, зная, что мне никуда не деться.

Радан чуть улыбается, эта ухмылка больше напоминает мне хищный оскал. Он вытягивает ноги еще больше, словно подчеркивая свое полное владение ситуацией, и, глядя на меня, говорит:

– Потому что я не просто наблюдатель. Я игрок, Веста. Играю на доске, где каждый ход имеет значение. Если Рион – это просто облик, то ты, птичка, можешь стать чем-то большим. Тебе не обязательно быть моей союзницей – просто не быть врагом уже достаточно.

– Ты только что просил об ином.

– Верно, – довольный моей внимательностью, кивает Радан, – назовем это услугой.

Он наклоняется чуть ближе ко мне, и я ощущаю его присутствие как осязаемую тень. Он тянется к поясу, и вдруг передо мной оказываются красные бусы, перламутрово мерцающие в свете свечей. На мгновение меня охватывает удивление, я даже не сразу понимаю, что он держит их передо мной, предлагая принять.

– Красный жемчуг. Редкий, – шепчет Радан, его голос почти ласков, но с той же ноткой скрытой игры. – Пусть это будет знаком нашей… договоренности. Я знаю: тебе нужно многое узнать, и возможно, однажды ты поймешь, что наш союз может принести больше пользы, чем вреда.

Я смотрю на бусы. Они играют на свету, работа столь тонка и изящна, что нет сомнений в безмерной ценности дара, но он как знак, как немая метка, что я приняла его предложение. Внутри все кричит: «Не принимай, швырни их ему в лицо!» И все же стать частью его игры означает выиграть в моей, найти ответы на вопросы.

Вместо того чтобы просто протянуть мне бусы, он медленно поднимается и подходит ближе, почти касаясь моего плеча. Я чувствую его тепло, его дыхание, когда он бережно, но уверенно опускает бусы мне на шею. Его пальцы касаются моей кожи, и от этого прикосновения по телу пробегает дрожь. На миг наши глаза встречаются, и я вижу в его взгляде нечто большее: смешение силы, уверенности и, возможно, даже тени любопытства.

– Вот и отлично, – шепчет он, отходя назад, будто все это было для него лишь очередным забавным шагом в его игре. – Пусть они напоминают тебе, что иногда союзники могут быть самыми неожиданными.

Я чувствую, как бусы холодят кожу. Подавляю желание сорвать их с шеи, внешне я остаюсь спокойной, стараясь скрыть весь тот вихрь эмоций, что бушует внутри.

– А чтобы подтвердить серьезность моих намерений – маленький кусочек для разгадки твоих тайн, – говорит Радан, выуживая из кармана, где, видимо, хранил и бусы, маленький кусочек пергамента. Когда я бережно перехватываю его, князь продолжает: – Завтра прогуляемся, дорогая.

Он покидает комнату, оставляя меня в растерянности. Меня мутит не то от произошедшего, не то от пирога. Я было выдыхаю, как дверь в комнату вновь отворяется.

На пороге вижу Риона. Его гордый, уверенный вид словно пронизывает меня насквозь. Я сразу замечаю, как его взгляд задерживается на бусах, что покоятся на моей шее. Глаза князя темнеют, и я ощущаю, как в воздухе почти осязаемо нарастает напряжение.

Встаю с постели, замирая на месте.

– С каких это пор ты принимаешь подарки от людей так просто? – Его голос резкий, и в нем звучит нечто большее, чем просто раздражение. Это людское чувство с недавних пор мне знакомо. Ревность. – Это ведь он подарил?

Я вздрагиваю от его слов. Глядя на него, пытаюсь собраться с мыслями, но его глаза не отпускают, проникая в самую глубину. Я вижу там огонь, что горит за этой внешней холодностью.

– Вещи не имеют для меня значения, – говорю, стараясь казаться холодной и равнодушной, но голос слегка дрожит. – Я принимаю их без особой радости и благодарности, как данное.

Вру. Вспоминаю, как трепет пронизывал каждый участок тела, когда Рион надевал мне кулон. Его челюсти сжимаются, а шаги становятся резче, когда он подходит ближе. Он уже не просто смотрит – он вглядывается в меня, словно пытаясь найти ответы.

– Это не тот человек, от которого стоит принимать подарки, – произносит Рион, и его голос звучит жестко, почти властно. Он приподнимает голову, взгляд становится еще более пронзительным. – Он опасен, Веста.

– Он князь, – отвечаю я, чувствуя, как в груди поднимается гнев, – и я могу принимать подарки от князя.

– Он не твой князь, чтобы ты была должной принимать его подарки, пусть и такие бездумные. – Голос Риона срывается на повышенный тон, его гнев растет, и он уже не скрывает ревность.

Эти слова попадают прямо в цель, и во мне взрывается волна обиды. Я делаю шаг вперед, едва не утыкаясь в его грудь, и почти выкрикиваю:

– Уж извините, что не выучила, кто тут чужой, а кто свой!

Рион резко делает шаг ко мне, его лицо оказывается так близко, что я чувствую его горячее дыхание. Его голос, уже не громкий, но полный невыносимой тяжести, звучит прямо над моим ухом:

– Я – твой.

Его слова заставляют меня млеть. Внутри все замирает – на миг я теряюсь, не зная, что ответить. Но потом его рука срывает бусы с моей шеи.

Звук бусин, разлетающихся по полу, разрывает тишину комнаты. В этот момент, кажется, останавливается дыхание, и я только и могу, что смотреть на Риона – на его глаза, полные огня и ревности, на его сжатые губы, на тяжелые, глубокие вдохи, словно он пытается усмирить бурю, поднявшуюся внутри. На секунду все замолкает: и мир, и мысли, и чувства. Только его взгляд, пронзительный и требовательный, держит меня, не давая сдвинуться ни на шаг.

А потом – резкий, почти отчаянный рывок. Рион приближается ко мне, и я чувствую, как его руки обхватывают мое лицо, пальцы касаются моих щек. Его губы стремительно находят мои, и поцелуй становится взрывом всех эмоций, что мы так долго прятали внутри. В нем – гнев, ревность, боль, отчаяние. Он словно хочет доказать, что я – его и ни один подарок, ни одно украшение не изменят этого.

Его поцелуй – горячий, жадный, настойчивый. Я чувствую, как ноги слабеют, и единственное, что держит меня, – это его руки, властно прижимающие меня к крепкой груди, его близость, от которой кружится голова.

Мы сливаемся в этом моменте, забывая обо всем вокруг. И даже горечь, что сквозит в его движениях, не может заслонить то тепло, что растекается по моему телу.

В голове коршуном вьется голос Иринея. Любовь.

Поддавшись эмоциям, позволяю князю вести – он легонько подталкивает меня к постели, и я не сопротивляюсь. Его руки уже на моей талии, и мы падаем на мягкое покрывало в сплетении губ и дыханий, все границы стираются. В этом моменте не существует ничего: ни страха, ни сомнений, только его тепло, его жажда и мои ответы на каждое прикосновение.

В порыве я не замечаю, как мои крылья, расправленные в движении, случайно задевают тарелку с остатками пирога на тумбочке. Глухой звук удара об пол, затем звон разбитой посуды возвращают нас в действительность.

Рион резко отстраняется, его дыхание тяжелое и сбитое. Зеленые глаза ни разу не были настолько темными, как сейчас. Он словно очнулся, отступая немного назад, и его пальцы, до этого прижимающие меня, теперь медленно ослабляют хватку.

– Прости, – рвано шепчет князь. Он смотрит на меня, как будто проверяя, все ли в порядке. А я и не знаю. Ощущаю тоску, будто разлетевшаяся на осколки тарелка проложила между нами пропасть. Вдруг хочется выть от того, как Рион отдалился, и просить вновь поцеловать меня. Так глубоко и сильно.

Князь шумно сглатывает, проводя рукой по раскрасневшейся щеке, и отодвигается, поднимаясь на ноги.

– Я пришел не за этим, – говорит он, его голос все еще пропитан эмоциями, которые недавно вспыхнули между нами. Он опускает взгляд, будто пытается справиться с тем, что сейчас происходит в его душе. Затем Рион тянется к карману своих штанов и достает сложенный в несколько раз листок пергамента.

– Прочитай, – просит он, протягивая мне листок. Его пальцы слегка дрожат, когда он передает его мне.

Я осторожно принимаю пергамент, а мое сердце колотится от волнения и непонимания. Разворачиваю листок, и на нем прописью, почти каллиграфическим почерком, выведено:

«Молодильные яблоки обладают секретом, известным лишь избранным. Если яблоко надкусит тот, кому оно не предназначено, или его вкусит тот, кто не сорвал плод собственноручно, оно обернется ядом».

Стиль письма угадываю сразу – Лукиан. Часть той летописи, что мы изучили в Златограде.

– Ты знала? – полным недоверия и боли шепотом произносит Рион. Хочу кивнуть, но сил пошевелиться нет. – Ты знала. И словом не обмолвилась, когда я о доверии клялся.

Рион замолкает, его взгляд тяжелый и горький. Разрушая меня на сотни маленьких частиц, князь спрашивает:

– Будь я не таким принципиальным и реши вкусить плод, хоть слезинку проронила бы над бездыханным телом?

Он резко разворачивается, не дожидаясь моего ответа, и направляется к двери. Шаги гулко отдаются в ушах. Дверь открывается, и я слышу ее мягкий скрип, прежде чем Рион, не оглядываясь, покидает комнату.

Я остаюсь одна, и вдруг меня захлестывают эмоции, слишком сильные, чтобы удержать. Тихие слезы катятся по щекам, и я опускаюсь на пол, пряча лицо в ладонях. Мои ноги касаются холодного пола, и я чувствую, как что-то острое врезается в кожу – один из обломков разбитой тарелки. Тонкая линия крови появляется на ступне, и боль, телесная и душевная, переплетается в странное, гнетущее ощущение.

Взгляд падает на пол: белые кусочки фарфора, разбросанные красные бусины, которые, кажется, разлетелись по всей комнате, и измятый листок пергамента, оставленный Рионом. Все это перемешивается с каплями моей крови, создавая странную, хаотичную картину. Я чувствую, как по щекам снова катятся слезы, и мне кажется, что я вижу себя в отражении этих холодных осколков – разбитую, ранимую.

Вдруг дверь вновь приоткрывается, и на пороге появляется Белава. Глаза ее распахиваются от удивления, и, не сказав ни слова, она быстро подается вперед, опускаясь передо мной на колени.

– Что случилось, госпожа? – спрашивает она взволнованно, но я не могу ответить: слова застряли в горле. Белава смотрит на меня, затем на пол – на кровь, осколки и разлетевшиеся бусины – и ее взгляд становится мягким, полным сочувствия.

Она не дожидается ответа. Тихо, не задавая больше вопросов, служанка отрывает полоску ткани от подола своего платья и бережно перевязывает мою ступню. Застланными пеленой слез глазами я наблюдаю за ее действиями, чувствуя, как боль и хаос внутри немного утихают, уступая место этому простому жесту заботы.

– Спасибо, – надрывно благодарю я, ощущая солоноватый привкус на губах.

– Плачьте вдоволь, госпожа, – отвечает Белава, натягивая ткань, и я ахаю от боли, – при мне можно. Только не при мужчинах.

Не быть слабой при них – помню. Утираю слезы и втягиваю воздух сквозь приоткрытые губы, шмыгая носом. Не позволю. Сглатываю ком в горле, проталкивая с ним всю боль вниз по телу.

Радан хочет поиграть? Так тому и быть. Я во что бы то ни стало узнаю, какую правду обо мне он скрывает, и не позволю чувствам затуманить разум.

И прежде чем уснуть, возвращаю на опустевшую шею маленькую капельку и птичку, подаренные князьями.