Из летописей:

Каземирские – род древний и славный, что правил некогда Велесовым княжеством. Их имя вписано в историю как пример хитроумия и мастерства в речах, глубокого понимания тонкой грани меж мирским и сакральным. Князья сии умели находить равновесие меж земным и потусторонним, оберегая традиции предков и направляя духовные потоки своих земель. Но ныне род сей пресекся, потомков его среди живущих не осталось.

Подо мной мелькают густые леса, сменяясь лугами и бескрайними полями. Где-то вдали, подобно серебряной нити, сверкает река, лениво извиваясь среди холмов. Мы в дороге уже пару дней, остается совсем немного – несколько часов. От тяжелого пути крылья гудят, и я с досадой понимаю: пора вернуться в повозку.

С высоты полета различаю крохотные фигуры, среди которых легко узнаю Риона – он едет впереди, крепко держа Чернокрыла в узде.

Я снижаюсь, подрагивая крыльями, чтобы замедлить падение, и ветер шумно пролетает мимо, щекоча перья. Замечаю неотрывный взор Риона и обращаюсь к нему.

– Я уже не Царевна? – уточняю я, вспомнив подаренное им прозвище. Еще миг, и мои ноги касаются земли перед вереницей дружины во главе с Рионом.

Князь едва заметно приподнимает руку, и кметы замедляют ход, внимая немому приказу.

– Раз остановила мою дружину, – рука Риона, которая только что властно удерживала поводья, теперь с отпускает их, – что-то случилось?

В его голосе нет укора – только искренняя забота. Как же я буду скучать по этому, когда придется уйти.

– Все в порядке, – выдыхаю я, пряча горечь и усталость за слабой улыбкой. – Вид – потрясающий. А крылья… устали. Хочу пересесть в повозку.

Он всматривается в меня – пытается прочесть то, чего не произношу вслух. Но не настаивает, не задает лишних вопросов. Только кивает.

– Велеть помочь забраться? – спрашивает он, и я едва не хмурюсь при мысли о тесной повозке, где каждое движение дается через силу, а крылья упираются в деревянные борта. – Или… может, поедешь верхом?

– Нет, я… – Сначала только пожимаю плечами, окидывая взглядом вереницу воинов. Все они на взводе, в глазах – напряжение. Так, наверное, бывает, когда люди приближаются к дому: усталость и волнение сплетаются в тугой клубок.

Но Рион уже спрыгивает с Чернокрыла, уверенно отдавая поводья под мою руку. Все происходит так быстро, что я не успеваю понять, как его сильные руки обхватывают меня за талию, легко усаживая в седло.

– Рион, ты что…

Чернокрыл нервничает, его спина вздрагивает подо мной, и я в панике стискиваю поводья. Кажется, стоит лишь миг промедлить – и я вылечу из седла.

– Спокойно. – Его рука накрывает мою. Теплая, сильная. – Я здесь. Он чувствует твой страх. Дыши. Расслабься.

Я подчиняюсь. Глубокий вдох, выдох. Слышу, как фыркает конь, чувствую, как под пальцами меняется его дыхание – он успокаивается вместе со мной.

– Видишь? Он слушается тебя, – улыбается Рион и командует ближайшему кмету: – Оседлать запасного для меня.

Дружинник, тотчас спрыгнувший с коня, скрывается позади остальных. Я пытаюсь сосредоточиться на ощущениях под ладонями: мягкая шерсть, горячая шея Чернокрыла. Вскоре подводят запасного коня – светло-рыжего жеребца с огненными глазами. Животное ведет себя беспокойно, но стоит Риону коснуться его шеи, как тот замирает.

– Это Дымок, – говорит он. – Не такой гордый, как Чернокрыл, но взбалмошный. Для новичка ни к чему.

Он взбирается в седло так легко, и Дымок, едва ощутив вес всадника, нетерпеливо топчет землю копытами.

Князь приближается ко мне, Дымок подходит почти вплотную, и колено Риона вдруг слегка касается моего.

– Тише, друг, – говорит Рион, дотрагиваясь до Чернокрыла, и конь подчиняется.

Я невольно выдыхаю, а страх немного ослабляет тиски. Дымок, почуяв конкурента, фыркает и пригибает голову, но Рион сдерживает его.

– Ну, брат, – обращается князь к Чернокрылу, который встряхивает гривой, – покажи ей, на что ты способен.

Потом Рион подводит Дымка еще ближе и наклоняется ко мне, тихо добавляя:

– Ты этого хотела, – произносит он так, что слышу только я. – Свободы. Так почувствуй ее.

Глубокий вдох, короткий выдох – я неожиданно для себя решаюсь. Подстегиваю Чернокрыла, много раз видев, как это делает Рион, и конь сразу срывается с места.

Я наклоняюсь вперед и прижимаю крылья к телу. Конь несется, и все вокруг сливается в стремительный поток: ветер обжигает лицо, а кроны деревьев мелькают, сплетенные в одну полосу. Я едва удерживаюсь в седле, пока непривычная мощь стремительного бега захватывает дух.

Позади слышу хлесткий свист, а через миг слева появляется тень – Рион, не отставая, несется на Дымке. Он наблюдает за мной, готовый в любой момент вмешаться. И следует рядом, позволив мне самой ощутить вкус этой неистовой свободы, а мне не верится.

Я. Скачу. На коне.

– Я скачу на коне! – Ощущаю, как сила Чернокрыла, невообразимая, дикая мощь проникает в меня через кончики пальцев и ступней, и кричу что есть мочи. Чувствую, как выиграла в какой-то незримой игре. Одержала победу в битве с самой собой – я больше не узница.

Рион, скачущий чуть позади, равняется с нами и кричит сквозь ветер:

– Он чувствует тебя. Ты главная, веди его!

Ветер растрепал волосы князя и мои, должно быть, тоже. Всякий страх уходит, сменяясь азартом. Резко поворачиваю вправо, и Чернокрыл послушно меняет направление – сейчас мы единое целое.

Рион смеется, и в его смехе я слышу гордость, приятную слуху. Это так странно, но я отчего-то понимаю: его уверенность не просто поддерживает и вдохновляет, она выращивает за моей спиной новые, более сильные крылья.

– Молодец, – хвалит Рион, вырываясь вперед и оглядываясь через плечо. – Прирожденная всадница!

Вдруг среди зеленой линии лесов вспыхивает голубая полоска. Озеро искрится в лучах солнца, как драгоценный камень, и я замираю, не веря своим глазам. Ильмень. Чувство восторга захлестывает, заставляя забыть обо всем на свете. А следом – вина. Липкая, скользкая.

Мила и Бажена видят привычный им яблоневый сад, а моим глазам открывается это – огромное озеро, окутанное песчаными берегами и утренним светом. Как будто сама природа дарит мне этот вид, а сестры лишены возможности его увидеть. Их мир – тесный и обжитый до последней тропинки, а мой раскинулся от края до края. И именно в этом чувстве свободы кроется моя измена.

Я тяну поводья на себя, и Чернокрыл замедляет ход. Рион смеется, поворачивает Дымка ко мне и тоже резко натягивает поводья. Кони нетерпеливо бьют копытами по земле, переходя на шаг.

– Ну как? Чувствуешь это? – Рион запыхался не меньше Дымка, щеки румяные, и это отчего-то невыносимо – мне хочется прикоснуться к нему. Настолько сильно, что пугает, и я решаю сбежать от этого желания.

Кони, взбудораженные, ходят кругами, тяжело дыша, их мощные тела мерцают в свете утреннего солнца. Оглядываюсь, и только сейчас замечаю, что дружина осталась далеко позади, выстроившись в вереницу у края леса: повозки и кметы не могли угнаться за нашей безумной скачкой.

– Это было восхитительно, – говорю я, делая глубокий вдох, а внутри разливается жаркий трепет. Небо едва темнеет от медленно затягивающих его туч. – И я… хочу больше. Хочу встретить Ильмень с высоты.

– Так чего ты ждешь? – удивленно уточняет князь, а мне большего и не нужно.

Я поднимаюсь на ноги, балансируя на седле. Отталкиваюсь от спины Чернокрыла, резко взмываю вверх и держусь на ветру, позволяя ему обвевать крылья. В моменты, когда мы – я и небо – остаемся вдвоем, тяжесть груза мыслей остается где-то внизу, на земле. Я на несколько мгновений забываю о сестрах, о мужчине, что открыл для меня этот мир – и которого мне придется оставить. Я вернусь туда, откуда и не должна была уходить.

С этой мыслью внутри завязывается противоречивая борьба долга и желания знать правду, а вдали вырисовываются внушительные стены княжества, и Ильмень открывается мне во всей красе. Он не блистает золотом и изяществом Златограда, но в суровых очертаниях таится подлинная мощь. Башни с остроконечными крышами вздымаются над массивными стенами, сложенными из грубого камня. Это место видело не одно столетие и пережило множество бурь – город поистине величественен.

Чернеющее над головой небо с каждым мигом становится все мрачнее. Очертания Ильменя слишком быстро теряются в сгущающейся дымке. Тяжелые тучи накатываются одна за другой, накрывая землю серым покрывалом. Ветер усиливается, цепляя крылья и обжигая лицо. Я поднимаюсь выше, чтобы избежать резких порывов, но ощущение неотвратимости уже впивается в сознание. И чем дальше поднимаюсь, тем сильнее начинает кружиться голова.

Вихрь резко сбивает мне направление, и я пытаюсь удержаться в воздухе, расправляя крылья. Вокруг все заволакивает сизым туманом. Паника сжимает грудь: я не вижу земли. Не вижу ничего. Тьма словно сгущается вокруг, замыкаясь в круг, не оставляя мне выхода.

– Дочка… – внезапно раздается чей-то голос, такой мягкий и ласковый, словно наяву. Но быть этого не может – я в небе. – Дочка, вернись ко мне…

Я замираю: кто это? Мечусь взглядом по сторонам, но вокруг лишь мутное полотно тумана. Неужели Рион зовет меня? Но нет… голос чужой, более низкий, отрешенный. И слишком высоко.

– Вернись ко мне, дочка…

Страх цепляет разум ледяной хваткой, и я чувствую, как меня засасывает в вязкое болото ужаса. Крылья вдруг начинают слабеть, теряя силы. Я медленно опускаюсь, тело теряет вес, а в ушах звенит, перекрывая все звуки вокруг.

– Нет… – шепчу я, но голос не слушается.

– Дочка, борись!

Кажется, что неведомая сила тянет меня вниз, крепче и крепче, и я, утратив всякое сопротивление, начинаю падать. Мир вокруг предательски кружится, сливаясь в один пестрый поток, голова трещит от боли, и я не могу удержаться.

Снова слышу голос, но теперь уже родной, знакомый, надрывно кричащий мое имя сквозь дикий шум ветра. Рион.

Не вижу ничего. Лишь бескрайний мрак, который так и тянет к себе, в ледяную пустоту.

Сбоку мелькает черная тень, а затем я слышу отдаленный почти звериный рык. В нем столько силы, отчаяния и гнева, что пространство вибрирует. Чья-то ладонь хватает меня прямо в воздухе, замедляя падение. Последнее, что я успеваю ощутить, – резкий болезненный удар, прежде чем все вокруг гаснет.

Я просыпаюсь, постепенно возвращаясь к действительности. В голове больше нет густого марева, лишь ясность и легкость. Продолжаю лежать с закрытыми глазами, прислушиваясь к ощущениям. Теплая, мягкая кровать больше не качается, как та треклятая повозка на ухабах. Никакой тошноты. Только умиротворение и приятный запах трав, смешанный с благоуханием чая. В комнате тихо, и только еле слышный шелест страниц нарушает это спокойствие.

Кажется, я снова в княжеских покоях.

Пробую перевернуться на бок, но тело словно чужое – оно слабо откликается, наполняя болью каждое движение. Застонав, открываю глаза, привыкая к мягкому свету, который льется из-под оконных ставней, разгоняя полумрак. Отчего-то комната кажется знакомой, уютной.

Открываю глаза.

Повернув голову, замечаю Ивана, сидящего с книгой чуть поодаль. Он сосредоточенно читает, волосы, светлые и кудрявые, спадают на лоб. Он выглядит так, будто пробыл здесь долго, ожидая моего пробуждения. Я просто смотрю на него, пока мой взгляд не становится чересчур настойчивым. Иван поднимает глаза, и лицо его мгновенно меняется: усталость уступает место облегчению.

– Веста… – тепло шепчет он, отложив книгу и направившись к моей постели. Иван останавливается и остается стоять, наклоняясь и неуверенно касаясь моей руки. – Ты очнулась…

Комната наполнена безмятежными звуками: из-за полога слышатся приглушенные голоса, где-то поблизости разливают отвары, разносится запах целебных трав и свежей хвои. Вокруг – низкие деревянные койки, на которых виднеются бережно сложенные простыни. Слова даются мне с трудом. Иссохшие губы будто прилипли друг к другу, и я едва могу их разлепить.

– Что… что случилось?

Иван опускает голову, собираясь с мыслями, и прикрывает глаза. С добродушного лица сходит обычная мягкость – на ее месте напряженной жилкой проступает тревога.

– Ты упала с большой высоты. Мы все безумно испугались, когда увидели, как ты летишь камнем вниз. Тебя спасли…

– Спасли? – тихо повторяю я, и даже этот крохотный жест – вздернутые брови – отзывается болью в висках. Дурацкая человеческая боль. Крик Риона в последний миг, прежде чем все вокруг исчезло в темноте, всплывает в памяти, заставляя вздрогнуть. – Кто?

Иван колеблется. Он смотрит на меня долго, пристально.

– Позже, – наконец увереннее произносит он. – Не могу рассказать, это нужно увидеть.

Во мне закипает раздражение – липкое, горячее – и страх. Но я сдерживаю его. Боль отступает – не сразу, но заметно. Я благодарю Богов, что плоть моя не совсем человеческая.

– Где… Рион? – шепчу я.

Иван кивает в сторону окна. Там, на простом деревянном стуле, явно неудобном до жесткости, сидит он. Князь. Склоненный, как уставшее дерево в бурю, уронивши голову на руку.

– Он был с тобой все время, Веста, – тихонько говорит Иван, боясь разбудить его. – Не спал всю ночь, пока сидел рядом с тобой. Думал, ты вот-вот придешь в себя, и отказывался уходить, хотя я просил.

Я поджимаю губы. Так долго я была без сознания? Смотрю на Риона – на этого сильного, гордого мужчину. Беспомощность. Ведь знаю, как он не любит ее чувствовать, и все же здесь, рядом со мной, он очевидно снова с ней столкнулся. Представляю, с какой силой воспоминания отшвырнули его к страху за чужую, мою жизнь. Я жмурюсь, сжимаясь от осознания.

– Прости… – выдыхаю почти беззвучно, ощущая привкус крови от прикушенной щеки.

Рион шевелится во сне. Тревожный, неровный вздох. Мне хочется только одного – чтобы он открыл глаза и улыбнулся как раньше, будто ничего не произошло. Чтобы стало легче.

Я пытаюсь приподняться, но резкая боль простреливает тело, и я судорожно хватаю ртом воздух.

– Веста, нет! – Иван бросается ко мне, мягко придерживает за плечи.

– Все в порядке… – шепчу, едва держась: еще слабое тело настырно отзывается дрожью. – Просто… хочу сесть.

Он замолкает, увидев, как я упрямо напрягаю руки, чтобы подняться. И тогда раздается надтреснутый, властный голос:

– Ну конечно, упрямица. Как всегда.

Рион.

Он, хриплый, отзывается в груди болью и чем-то родным. Взгляд цепляется за меня, и в этой тени тревоги, мелькнувшей в его глазах, я вижу все: бессонную ночь, страх, желание быть рядом. Один лишь вид князя вырывает из меня тяжелый, беспомощный вздох.

– Ты должна лежать. – Он поднимается и приближается ко мне в два длинных шага. – Не надо…

– И ты туда же. – Пытаюсь улыбнуться, но губы предательски дрожат. – Я в порядке. Правда. Просто хочу сесть.

Он качает головой, но все равно аккуратно подступает ближе. Ладони князя осторожно ложатся на мои плечи, обхватывают, поддерживают. В каждом прикосновении – столько заботы и нежности.

– Веста… – Я улавливаю в голосе Риона все оттенки волнения и той боли, которую он, должно быть, чувствовал все эти часы. – Если тебе нужно сесть, я помогу. Но не упрямься.

– Странно слышать от тебя мое имя, а не что-то птичье-пернатое, – со смешком отвечаю я, пока он медленно, почти бережно помогает мне подняться, следя за каждым движением, будто я хрупкая статуэтка, способная расколоться от одного неосторожного касания. Я невольно хватаюсь за его руку. Надежную и теплую.

– Вот так. – Он усаживает меня, придвигаясь ближе, чтобы подставить плечо. – Тебе нельзя оставаться наедине со своей решимостью.

Голова кружится, но я цепляюсь за эту ниточку близости, стараясь удержать равновесие.

– Спасибо… – еле слышно произношу я, и на его лице появляется слабая улыбка. Я не могу понять, почему его близость так трогает меня, но ощущение этой связи похоже на тихий, слабый пожар, который разгорается внутри. – Прости, что заставила тебя так переживать.

Он мягко заставляет взглянуть на него. В глазах читается столько боли и облегчения одновременно, что я замираю, не в силах вымолвить ни слова.

– Неважно, – тихо говорит он, и его голос дрожит. – Важно то, что ты жива. Но я так и не понял, что произошло.

– Я оставлю вас, – напоминает о себе наблюдающий за нами с улыбкой Иван. – Отдохни, Веста. Сейчас тебе это необходимо.

Я киваю и благодарю одними губами. Иван подмигивает – и исчезает за дверью, оставляя нас вдвоем.

Рион не отпускает моей руки – держит, будто боится, что, ослабь хватку, я снова исчезну. Молчание между нами тягучее, как мед в сотах: он открывает рот, но тут же закрывает его, слова застревают где-то глубоко внутри, не находя выхода.

– Рион, я… – пытаюсь что-то сказать, но он прерывает раньше.

– Не надо… – Его голос – натянутая тетива. – Мне казалось, что я потерял тебя. Совсем.

Потерял. А обретал ли? Мысль эта болит под сердцем. Он отводит взгляд, челюсти сжаты, пальцы подрагивают, но князь скоро вновь надевает привычную маску. Ни трещины, ни тени слабости – только внутренняя борьба, из которой он вновь выходит несокрушимым.

– Я помню только, как ветер тянул вниз… и твой крик, – надрывно шепчу я. – А потом… что было потом? Как я спаслась?

Он вздрагивает.

– Ты упала с огромной высоты. Я видел, как ты летела вниз, как твое тело… – Он резко прерывается, судорожно сглатывает, и я замечаю, как меняется его взгляд на обреченный. – А я не мог ничего сделать.

– Помню… – Тянусь к его лицу, провожу ладонью по щеке, ощущая неровность дыхания под своими пальцами. – Я слышала твой голос.

И еще чей-то до этого. Рион наклоняет голову так, что его лоб касается моего. Вихрь воспоминаний уносит меня в тот миг: пустота подо мной, небо, бескрайняя чернота. Я не могу понять, где заканчивается страх и начинается падение. Словно вновь чувствую эту жуткую легкость.

– Как я спаслась?

– Ты… – Он останавливается, будто ищет слова, но потом будто сдается и натянуто усмехается. – Помнишь, я говорил, что в замке тебя не испугаются? Ведь тут привыкли ко всему.

Я моргаю, не понимая, что он имеет в виду. В висках стучит, и мысли путаются, поэтому растерянно уточняю:

– Это точно важно сейчас?

– Определенно. Я все расскажу позже. – Он мягко, но настойчиво сжимает мою руку. – Сейчас не время. Хоть местные знахарки и были в шоке от твоего чудесного умения восстанавливаться, ты все еще слаба.

Не понимаю ничего и пытаюсь что-то сказать, но как только его теплое дыхание касается моей щеки, мир вокруг вдруг снова стирается. Вопреки совету Белавы рядом с ним мне до истомы хочется быть слабой. Довериться его силе и спокойствию.

– Меня мало что пугает, – исступленно шепчет князь, поверх одеяла укладываясь на подушку и увлекая меня за собой, – даже возможные чудовища в неизвестном саду. Может, я глуп или…

– …бесстрашен, – заканчиваю я, не зная, что он хотел этим сказать.

Но князь, тепло усмехнувшись, продолжает:

– Пусть так. Но у меня земля ушла из-под ног, когда я увидел тебя, камнем падающую вниз.

Мои мысли кружатся будто птицы в сильном ветре – уж это чувство мне теперь понятно. Все, чего хочу сейчас, – утонуть в этой близости, забыть обо всем, что было и что будет.

– Рион?

– Да, Пташка? – откликается он, устраиваясь в постели поудобнее. Тело, должно быть, затекло после ночи на деревянном стуле.

– А эту твою Царевну Лебедь кто-нибудь спасал?

– Она была сильной и смелой, но иногда… – тихо отвечает он, обдумывая каждое слово, – в сказке к ней на помощь приходил князь Гвидон.

Тепло его тела окутывает меня невидимой пеленой, и в груди вскипает что-то дикое, непрошеное – разум, каким он был, рушится под этим напором. Рион настолько близок, что мое внимание полностью сосредоточено на его губах, мягких, слегка припухших, с тонкой линией свежего следа от зубов. Этот маленький знак уязвимости, боли и силы – ну конечно, снова кусал, пока я была без сознания.

Заметив, куда я смотрю, Рион пробегает взглядом темнеющих глаз по моему лицу. Он и без слов понимает, о чем я прошу. И все же, словно в бреду, произношу:

– Можно я побуду Царевной, к которой на помощь приходит князь?

– Пташка… – Его голос разливается теплой волной, почти бархатный, но с хрипотцой. Рион тянется ближе, его дыхание оглаживает щеку – это искра, вспыхивающая внутри, доходящая онемением до кончиков пальцев. Горячим шепотом Рион добавляет: – Я только об этом и прошу.

Князь втягивает воздух сквозь зубы, сдерживая нетерпение, и наконец целует. Резко. Без промедлений. Он не просит – берет.

Пальцы зарываются в мои волосы, находят затылок и чуть натягивают. В теле вспыхивает острое, непривычное ощущение – я вздрагиваю, но не отстраняюсь. Руки сами обхватывают его плечи. Тяну ближе. Сильнее. Прижимаюсь, пока между нами не остается воздуха.

Его губы становятся смелее. Жестче. Каждый поцелуй – глубже предыдущего. Мысли ускользают. Смысл стирается. Есть только дыхание. И он.

Все остальное исчезает: свет, запахи, постель. Осталась только эта близость. Только это – нас двое.

Знакомый сладковато-соленый вкус играет на моем языке. Пальцы Риона скользят вниз по моей шее, и с моих губ срывается доселе неизвестный мне звук. Стон.

– Веста… – сбивчиво выдыхает князь, отрываясь на мгновение, и его губы вновь находят мои, уже мягче, медленнее. Я слегка прикусываю его нижнюю губу, и он тихо стонет в ответ, его рука крепче сжимает мои волосы, отчего дрожь пробегает по телу.

Не знаю, сколько времени проходит, но когда мы останавливаемся, мне приходится снова учиться дышать. Рион лежит рядом почти вплотную, одна его ладонь смиренно покоится на моем животе, а вторая рука держит меня в объятиях. Трепет за грудиной постепенно успокаивается. Лишь по ровному ритму дыхания Риона понимаю: уснул.

Слышу легкий скрип приоткрывшейся двери и вижу скользнувшую внутрь Белаву. Я прижимаю указательный палец к губам, призывая служанку говорить тише или вовсе молчать, а сама, насколько могу, мягко высвобождаюсь из рук Риона. Крепкий сон трогает прекрасное молодое лицо – темные ресницы подрагивают от видений. Еще немного понаблюдав, следую за Белавой и тихими шагами покидаю комнату.

Стоит нам оказаться в коридоре, как служанка нетерпеливо кидается мне на шею.

– Госпожа! Боги не дадут соврать, я так переживала! – Оторопев, я робко обнимаю Белаву в ответ. – Как вы себя чувствуете? Даже на ногах крепко стоите!

Пару раз поднимаюсь и опускаюсь на носочках, верчу головой и сгибаю руки в локтях, а потом уверенно отвечаю:

– Лучше, – и немного погодя добавляю: – Все же я не человек.

Сглотнув, Белава понимающе кивает: кажется, и сама только вспомнила об этом. Она бегло оглядывает меня с ног до головы, ошарашенно покачивая головой, и приговаривает:

– Вот это да! Раз вы себя чувствуете лучше, может, в купальню отправимся? Волос, вон, в колтуны сбился, платье не пойми в чем, авось в пыли, авось в грязи. Добавлю в воду отваров, чтобы смыть остатки боли. Хуже не сделается.

Мне все еще претит непривычно настойчивое ухаживание, но отказаться трудно – слишком манит мысль о горячей воде, в омут которой можно погрузиться и немного забыться.

Я позволяю Белаве вести нас по извилистым коридорам дворца. Воздух здесь кажется застоявшимся; видно, тишина давно поселилась в стенах Ильменя. Повсюду эхо былого величия, подернутого патиной времени.

Невольно заглядываю в каждый поворот, странным образом предвосхищая его, как будто знаю, куда свернуть. Строгие, но изящные арки, под которыми мы проходим, каменные стены, испещренные трещинами… Запах сырости, смешанный с благоуханием горьких трав и воска от свечей, будит что-то в глубине памяти. Словно я уже бывала здесь.

Купальня оказывается уютной. Тепло камня подхватывает и повторяет каждый звук – от воды до шороха ткани, когда я раздеваюсь. Пар поднимается тяжелыми клубами, окутывает свет, исходящий от свечей, и расплывается золотистым блеском на стенах. Вода манит – гладкая как стекло, с густой дымкой отваров, которые добавила Белава. Легкое благоухание трав мгновенно расслабляет, обещая смыть с меня остатки боли.

– Сюда, госпожа! – Белава указывает на врезанную в пол купель. Камень под ногами приятно греет ступни, пара движений, и я осторожно погружаюсь в воду. – Здесь травный настой из ромашки, хвои да зверобоя. Телесную боль утишит, а сердце от тяжести отведет.

– Ромашка, хвоя… – повторяю я, чуть нахмурившись. – Откуда ты это все знаешь?

Белава улыбается, а в ее глазах блестит огонек гордости.

– Моя матушка, госпожа, – мягко говорит она, перебирая мои спутанные волосы, – знахарила у нас в деревне. Все детство я с ней проводила: травы собирала, силу их постигала. Знала: одна боль снимет, другая сон принесет, третья – сердце утешит. Матушка всегда говорила: «Травы – божий дар, не сор под ногами. Каждая травка с небес дана, не просто так растет».

Я внимаю ее словам, пока тепло воды нежно обволакивает тело. Белава продолжает, с любовью вспоминая о своей матери:

– Мать лечила не только тело, но и душу. Она говорила, что, когда трава отзывается на человека, хворь отступает быстрее. Ее слова я ношу в себе и поныне. Мы, знахарки, не можем иначе.

– Значит, это твое наследие, – тихо говорю я, погружая ладонь в воду. Белава смущенно кивает, продолжая распутывать влажные волосы. Служанка замирает, когда я добавляю: – Хотела бы и я знать свое.

– Обязательно узнаете здесь, госпожа. Князь Радан о вас беспокоился. Вчера нас планировали встретить и дать вечер отдыха, а сегодня провести пир, познакомиться с вами. Но, должно быть, все отменится.

Мне это не подходит. Оттягивать достижение цели, когда я уже почти в порядке?

– Не годится, – заканчиваю я собственную мысль вслух. – Разыщи Ивана, не Риона. Это важно. Попроси сделать все, чтобы сегодняшний пир состоялся.

– Госпожа… – начинает было Белава, но затихает. Мы успели достаточно друг друга узнать, чтобы понимать, что спорить бесполезно. Служанка лишь добавляет: – А вы тогда ждите здесь. Я вернусь с новым платьем и новостями.

Она торопливо поднимается, послушно разворачивается и уже через секунду исчезает за дверью, оставляя меня в окружении тихого шороха воды и мягкого света. Я провожу рукой по поверхности глади, наблюдая, как легкая рябь разбегается кругами. Погружаясь глубже, я позволяю теплой воде укрыть меня полностью. Тишина становится совершенной, и на мгновение мне кажется, что я наконец могу оставить все позади – боль и падение. Голос.

Но как только мои глаза закрываются, в сознании вдруг вспыхивает видение.

Темнота сгущается, и я слышу чьи-то крики. Они звучат приглушенно, словно исходят издалека. Знакомый женский голос зовет отца, но ее мольбы тонут в плеске воды. Это… Мила?

Я вижу, как чей-то силуэт, пытающийся вырваться, с каждым мгновением погружается все глубже. Ничего не понимаю, в воде будто огонь. Большие ладони, вместо того чтобы спасти, хватают за горло, жестко сжимая, и погружают еще глубже. Кто-то душит, топит… и я чувствую это.

Тону. Легкие горят, словно я тоже задыхаюсь.

Резкий рывок – сильные руки выдергивают меня из воды. Воздух с хрипом врывается в горло, затем обжигая грудь. Мокрые волосы облепили лицо, грудь судорожно поднимается и опускается, а в ушах – звон. Сначала мне кажется, что это видение, но грубая действительность быстро возвращается. Теплая сила крепко держит меня на поверхности.

– Ну же, дышите! – приказывает низкий, незнакомый голос, полный то ли мягкой угрозы, то ли решимости.

Я моргаю, вглядываясь в лицо мужчины, чей силуэт едва вырисовывается в тусклом свете свечей. Его ярко-зеленый взгляд напряженно скользит по мне, ловя каждый мой вздох, проверяя, в порядке ли я. В этих глазах скрывается едва заметное беспокойство, хотя суровые черты лица остаются непроницаемыми. Волосы, платиново-белые, как зимний иней, поблескивают в полумраке.

– Кто… вы? – едва слышно уточняю, дрожа от холода и потрясения.

– Радан, – глухо отвечает он. Жилистые руки все еще крепко держат меня, и лишь когда в голове проясняется, я вспоминаю: я просто мылась. – А вы…

– Веста, – отвечаю я, тут же перебиваемая.

– …голая.

И действительно. Я… голая.

– Но если вы не заметили, – косая хищная улыбка рассекает лицо Радана, – я ни разу не посмотрел ниже ваших глаз.

Радан молча выходит из купели. Вода льется с него шумом, разбиваясь о камень. На нем темные штаны и льняная рубаха, промокшая до последней нити и обтянувшая плечи, налитые силой. Он протягивает мне руку. Я настойчиво пытаюсь прикрыться, но князь и не смотрит.

Ступая по прохладным плитам, я чувствую легкую дрожь в теле – то ли от окутывающего меня холода, то ли от присутствия малознакомого мужчины.

– Губы, кстати, уже не синие, – бросает князь через плечо. Радан подходит к низкой скамье у стены, берет первое, что под руку попалось: белое покрывало – и, не оборачиваясь, протягивает его мне легким, отрешенным движением. – Веста, значит?

– Это было так очевидно и до того, как я явилась вам в первозданном виде?

– Выдают глаза, – шутит князь, обтирая шею и волосы рушником. Белесые пряди явно длиннее, чем у Риона, и доходят чуть ли не до плеч. – Огромные белые глаза за вашей спиной.

Конечно. Крылья. Я заворачиваюсь в покрывало, пока князь, стоя вполоборота, прислушивается к шороху моих движений. Стоит мне затянуть узел на груди, как он поворачивается. Радан смотрит внимательно, не отводя глаз. И хотя ткань скрывает тело, ощущение наготы никуда не уходит: под его взглядом все кажется обнаженным.

– С вами действительно все в порядке? – спрашивает он. Голос звучит мягче, и в нем, несмотря на резкость, проступает тревога.

– Да, – выдыхаю я, собираясь с мыслями. – Спасибо вам.

Он слегка склоняет голову в ответ.

– Не за что. Хоть я и не так представлял наше знакомство.

– Князь Радан… – начинаю я, не совсем понимая, что хочу сказать.

Он смотрит внимательно. Не подталкивает, не перебивает – просто ждет.

– Почему… вы здесь?

Прежде чем ответить, Радан бросает короткий взгляд на воду, задумавшись.

– Обязанности, – говорит он сухо, холодным насмешливым тоном. Складывает на груди руки, тугие от напряжения. – В моем замке всегда есть дела, требующие внимания князя. Вам повезло, что я оказался здесь, желая узнать у прислуги, готовы ли покои для моей особой гостьи.

От его слов по телу пробегает холодок, слишком явный, чтобы остаться незамеченным: князь оглаживает взглядом мою руку, поддерживающую покрывало, и вновь косо ухмыляется.

– Смею заметить: на вас ни царапины. Восстановились вы, прямо скажем, чудесным образом.

– Чудеса случаются, – выдыхаю я, демонстративно поправляя белую ткань, чтобы стряхнуть с себя внимание Радана. Все в нем – от взгляда до ледяной точности движений – вызывает странную плотную тревогу.

– Значит, встретимся на пиру? – Он не спрашивает, а скорее, утверждает.

– Да, – неуверенно соглашаюсь я. Напряжение вновь накатывает, но в этот момент дверь резко распахивается и внутрь врывается запыхавшаяся Белава.

– Госпожа! – начинает она, бросая быстрый взгляд на меня. – Иван не нашел князя Радана, но… – Ее голос резко обрывается, когда она видит князя перед собой. Лицо девушки застывает, и она глубоко склоняется.

Упомянутый хмыкает, мельком задержавшись на ней взглядом, и выходит, не обронив ни слова. Белава несмело провожает его глазами, а потом обращается ко мне:

– Что здесь, Велесу на милость, было?!

– Я бы сама хотела знать, – оседаю я на пол. На шее словно пульсирует след от чужих рук из видения. А кожа предплечий, где недавно смыкались ладони Радана, горит. – Как же сильно мне бы хотелось знать, Белава.

Сама того не ожидая, я тихо, беззвучно плачу, ощущая на губах солено-горький привкус слез. Отрезвляющий. Больше не задавая вопросов, Белава приближается на мне на коленях и тихонько прижимает к груди, по-матерински обнимая. Я уверена, что именно так, сожалеюще и поддерживающе, обнимала бы мама.

– Для вас покои подготовили, – тихонько покачиваясь, говорит служанка, – пойдем туда, госпожа?

Мычу в ответ что-то в знак согласия. Белава помогает мне подняться, поддерживая под руку. Как же гудит голова…

– Пойдемте, госпожа, – мягко повторяет служанка, чуть сильнее сжимая мою ладонь.

Мы покидаем купальню, и коридоры дворца вновь окутывают нас своей тишиной. Но теперь эта тишина кажется иной: густой, давящей и напряженной. Тени прошлого вновь проникают в мой разум, а я не до конца понимаю, что они пытаются мне сказать и почему прежде столько лет молчали.

Виляя коридорами, Белава успевает рассказать, что у лекарской опочивальни встретила растрепанного, сонного Риона, ищущего меня, и успокоила князя.

Вскоре мы подходим к дверям спальни. Покои просторные, но простые, с высоким потолком и массивной мебелью. Здесь все дышит строгостью и порядком – никаких лишних украшений, только практичность и спокойствие. В углу уже стоит пара сундуков с платьями для меня. Пока Белава копается в одежде, выбирая для меня наряд, я подхожу к окну и замираю.

Вот почему княгиня любила читать книги сидя на подоконнике. Передо мной – озеро Ильмень, затянутое вечерним светом. Закат лег на мерцающую воду мягкой дымкой, растекшись золотом и румянцем по глади.

– Это невероятно… – Голос едва слушается, и я почти теряю дар речи от увиденного.

– Согласна, госпожа, – отзывается Белава за моей спиной. – Примерите сарафан?

Когда оборачиваюсь, вижу кроваво-красные волны ткани, раскинувшиеся по белой постели.

– Этот? – с сомнением уточняю я.

– Белое ни к чему, – говорит Белава, накручивая прядь волос на палец. – Оно для обрядов да похорон девичества. А красное – живое. В нем кровь играет, щеки горят и люди запоминают. Праздник ведь.

Служанка, заметив мое замешательство, ловко раскладывает сарафан передо мной, подкладывает под него вышитые ленты, деревянные бусы, янтарное ожерелье.

– Давайте, госпожа, – заговорщически тянет она, подходя ко мне с одеждой в руках, – этот вечер должен быть вашим. Пора выходить из бледного кокона.

Я не могу удержаться от легкой улыбки. Облачившись в красное платье, действительно чувствую себя иначе, увереннее. Белава ловко подводит мои губы чем-то красным, а затем, сделав шаг назад, любуется своей работой. Я и сама заглядываюсь в небольшое зеркальце на прикроватной тумбе. Красивая белокожая, темноволосая девушка, чьи голубые глаза, точно княжеские, сверкают уверенностью.

Как только со сборами покончено, прислужница ведет меня из покоев прочь – думаю, Белаве и самой не терпится показать новоявленную меня всем постояльцам дворца. Служанка шагает быстро, уверенно, но, по мере того как мы углубляемся в петляющие переходы, ее шаги замедляются. Пространство становится все одинаковее, повороты – все запутаннее.

Заплутав в бесконечных коридорах, Белава наконец останавливается в очередном тупике и признается:

– Госпожа… Я… кажется, мы не туда повернули. Пару раз.

Я вглядываюсь в коридор перед нами, и что-то внутри меня щелкает. Шаг, еще один… Стены дворца, его своды, эти едва заметные трещины в камне – они кажутся одновременно чужими и до боли знакомыми.

– Это не туда, – говорю тихо, скорее, для себя, но Белава удивленно вскидывает голову.

– Госпожа?

Я не могу ответить сразу. Мои пальцы касаются холодного, шершавого камня, и я буквально чувствую, как стена «говорит» со мной. Делаю шаг вперед, затем еще один. Ноги сами ведут меня, а я, поддавшись тихому зову изнутри себя, вдруг отчего-то знаю, куда нам следовать.

– Здесь… – шепчу, поворачивая налево. И пока я плетусь по коридорам, мне хочется верить, что странности, происходящие внутри дворца, рано или поздно смогу объяснить. Я вижу знакомую арку, вижу поворот – и внутри меня что-то вспыхивает смутным воспоминанием.

Белава, затаив дыхание, идет за мной, не задавая вопросов. Мы движемся по коридорам, и с каждым шагом я чувствую, как дворец открывается передо мной все яснее. Я поворачиваю направо, уверенно перехожу через каменную арку, веду нас вниз по лестнице, хотя не могу объяснить, откуда знаю этот путь.

– Как вы… – шепчет Белава, наконец не выдержав, когда перед нами вырастают массивные двери, ведущие в пиршественную палату. Ее глаза удивленно округляются.

– Я… не знаю, – тихо отвечаю я.

Мгновение, и двери перед нами отворяются.

Тут все отличается от Златограда. Палата раскрывается во всем своем величии. Высокие своды поддерживаются резными колоннами, украшенными узорами в виде волн. По обе стороны зала горят факелы, отбрасывая мягкий золотистый свет на темные деревянные столы, уставленные массивными кубками и блюдами. На полу – ковры с затейливыми орнаментами.

Рассмотреть все вокруг как следует не позволяет звонкий хлопок в ладоши.

– Веста! – восклицает Радан с полуулыбкой на губах, забирая мой взгляд. Замечаю, что на его голове сияет изящная корона из темного серебра, увенчанная крупным сапфиром, который переливается глубоким синим цветом в свете факелов. – Проходи, присаживайся. Мы заждались.

Тогда я и оглядываю сидящих за столом. Воины, чины которых позволяют сидеть за трапезой с князьями, все знакомые мне, из дружины Риона. Кроме одного. Мужчина с острыми чертами лица и короткими темными волосами. Раскосые, черные как уголь глаза с прищуром внимательно следят за всеми.

Не могу не заметить отсутствие Иринея. Во главе стола три брата: Радан по центру, слева от него Иван, а справа – поднимающийся Рион. Не сводя с меня глаз, поспешным, но плавным шагом он подходит ко мне. Его облик ненадолго растворяется в тени колонн, прежде чем вновь появиться рядом.

Тишина колеблется. Тогда Радан говорит:

– Приятно видеть тебя одетой и сухой.

Он обращается не столько ко мне, сколько к тем, кто слушает. Мне вмиг становится понятно, что он за человек: с такими не спорят, с ними считают шаги.

Рион застывает. Пальцы князя едва заметно сжимаются в кулаки. Он медленно поднимает глаза на брата, встречаясь с ним в немой схватке. Между мужчинами вспыхивает напряжение, густое и ощутимое, как перед грозой. Я закашливаюсь, подавившись воздухом и потемневшим взглядом Риона, который прожигает Радана гневом. Никто не двигается. Никто не вмешивается.

Я втягиваю воздух слишком быстро, горло сдавливает – кашель срывается сам. Рядом он – горячий, сильный, сдержанный. Гнев в нем плотный, молчаливый. Никто в зале не смеет вмешаться.

– Все не так, как звучит, – выдыхаю я, трогая Риона за рукав. Он обращает взор ко мне, скривив губы в досадной улыбке, от которой хочется спрятаться.

Его челюсти напряжены, скулы едва заметно дрожат. Кажется, еще мгновение – и напряжение достигнет предела, разразившись бурей слов или действий. Тогда Рион произносит:

– Потом?

– Потом, – сглатываю я, наблюдая за ходящими желваками князя.

– Я знаю, что ты мне ничего не обещала…

– Рион, – зову я, стискивая его ладонь и переплетая наши пальцы, – верь мне.

Он делает глубокий вдох, отпуская напряжение. И верит.

– Ну и долго вас ждать, голубки? – нетерпеливо зовет Радан, поднося кубок к губам.

– Такой у меня брат, – осипает Рион, холодно усмехаясь. – Я собью с него спесь. Только не сейчас. Но, поверь, моя клятва навечно в силе: каждый твой обидчик получит по заслугам.

Я успеваю лишь благодарно кивнуть, как помещение заполняет птичий стрекот. Из приоткрытого окна в палату влетает сорока. Сначала она присаживается на спинку трона, роняя что-то из клюва на раскрытую ладонь Радана, затем, взлетев к потолку, опускается на деревянную перекладину. В голове вспыхивает образ Иринея, ругающегося с птицей и отсылающего ее к хозяину. Что-то в этой путанице наконец начинает сходиться.

Рион крепко сжимает мою ладонь и провожает к месту рядом с собой, где нас разделяет лишь угол стола. Усаживаюсь и вспоминаю слова Белавы. Мужчины боятся женской силы. А я сегодня в красном.

– Если бы не вы, князь, – нарочито громко произношу я – так, чтобы слышали все, – потонула бы в купальне. Еще раз благодарю за спасение.

Медленно поворачиваюсь к Радану, который с едва заметной ухмылкой наблюдает за мной и кивает, принимая благодарность. Его спокойная уверенность раздражает. Шепотки разносятся повсюду, но я не обращаю внимания. Рука Риона под столом находит мою, большим пальцем поглаживая заледеневшие от волнения костяшки. В отражении блестящего кубка замечаю себя – испуганную, загнанную в ловушку деву.

Но я не должна быть ею. Я Сирин, убивающая одним лишь голосом. Так может, снова пора ею стать?

С шелестом крыльев сорока спрыгивает с потолка на подсвечник за моей спиной.

– Кстати, о спасениях, – начинает Радан, обращая внимание на стрекочущую пернатую. – Птица, спасшая вас от падения, принадлежит моему другу и советнику. Данзан?

Данзан – тот самый иноземный мужчина с острым лицом, отмеченным чертами далеких восточных земель, медленно кивает в знак приветствия. Он издает едва уловимый губной звук, нечто среднее между свистом и щелчком, таким мягким, что он скорее ощущается, чем слышится. Сорока мгновенно реагирует, стрекотание стихает, и она плавно спускается вниз, легко приземляясь на его протянутую руку.

– Что значит «спасшая меня»? – неуверенно уточняю я, поглядывая на Риона, но не нахожу в нем растерянности.

– Сияна поймала вас, чтобы вы не разбились, – поясняет Данзан тихим и ровным голосом. Его взгляд, неподвижный и проницательный, отдает холодом, как у заточенного клинка под тонким слоем шелка.

– Честно сказать, – признаюсь я, вопросительно поглядывая на мужчин, – не понимаю ничего. Как ваша птица могла помочь мне спастись?

– Сияна, – обращается к птице Радан, – покажись гостье.

Сорока на руке Данзана вдруг замирает, ее блестящие глаза устремляются прямо на меня. В зале повисает напряженная тишина. Перья птицы переливаются, отражая окружающий свет, и с каждым мгновением ее облик меняется все сильнее. Крылья вытягиваются и становятся изящнее, оперение плавно превращается в тонкую, темную ткань, расшитую мельчайшими драгоценными узорами.

Передо мной предстает девушка необычайной красоты. Кожа у нее – цветом как земля, прогретая летним зноем, теплая, живая, перекликается с вьющимися черными волосами, спадающими каскадом до самых плеч. Глаза – глубокие, миндалевидные – обрамлены густыми темными ресницами. За спиной раскидываются крылья, сохранившие оттенки сорочьего оперения – черного, с темно-синим отливом и белыми переливами на кончиках. Тонкие запястья украшают множество браслетов, а шею – серебряная лоза с маленькими шипами.

– Я подхватила вас в воздухе, госпожа, – отвечает на мой вопрос мягкий женский голос с чудным говором. Украшения переливаются тихим перезвоном, когда она грациозно склоняет голову в знак приветствия. – И безусловно, помог ваш воевода.

Никто не напуган, вокруг пробегают перешептывания, но я не отрываю взгляда от Сияны. Она говорит что-то еще, но я слышу в голове лишь слова Риона.

Помнишь, я говорил, что в замке тебя не испугаются? Ведь тут привыкли ко всему.

Вот о чем шла речь.

Радан наблюдает за сценой с надменной улыбкой, будто все идет по плану, известному только ему. Должно быть, его забавляет наблюдать, как мои глаза мечутся от одного лица к другому.

– Сияна – вещница-сорока, – поясняет Рион. Его рука все еще успокаивающе поглаживает мою ладонь, теперь сильно сжимающую ткань платья. Сейчас красный не кажется хорошей идеей, мне хочется спрятаться и стать незаметной. И прежде, чем вихрь эмоций успевает захлестнуть разум, князь добавляет: – Она живет при дворе Ильменя и служит советнику Данзану.

– Верно, – тут же отзывается Радан, – и на подъезде в Ильмень, когда госпоже поплохело в небе, Сияна смогла ей помочь. Она, сидя на смотровой башне, увидела, как вы падаете, и незамедлительно поспешила на помощь. Верно говорю?

Мне странно видеть, как Радан вместо вопроса самой Сияне ждет ответа от Данзана. Тот дергает головой, мол, ответь, и с разрешения Сияна произносит:

– Верно.

– Ну вот и чудесно. Остальные вопросы после ужина. – Радан едва заметно кивает, и слуги, словно по безмолвному сигналу, начинают суетливо наполнять столы. Едва поклонившись, Сияна разворачивается и смиренно покидает зал, не приглашенная к столу.

Тихо и слаженно слуги расставляют блюда: запеченное мясо с душистыми травами, свежий хлеб с хрустящей корочкой, кушанья из дичи и рыбы, добытых в окрестных лесах и озерах. Бокалы наполняются медом и пряным вином, а в воздухе смешиваются благоухания специй и жареного. Шепот стихает, уступая место звукам праздничной трапезы.

Чувствую, как Рион легонько постукивает пальцем по тыльной стороне моей ладони, привлекая внимание. Не знаю, что он читает на моем лице – изумление, непонимание или страх, но одними лишь губами вновь обещает:

– Потом.

Когда останемся вдвоем. Верно.

– Еще до вашего приезда прилетел отцовский сокол, – начинает Радан. Он отправляет в рот кусочек горячего хлеба, небрежно пережевывая. Сбоку от него манерно разделывает куриную ножку Иван, а Рион большими шумными глотками пьет вино из кубка. Четкие, острые черты и светлые волосы выдают в них родство, но не более того – на этом общие черты заканчиваются. – Там немного наставлений, новостей о здоровье Великого князя. И о цели вашего визита, конечно.

– Мы не задержимся надолго, – отвечает Рион, покачивая в руках опустевших кубок, – завтра же пойдем в башню. Как только найдем, что искали, отправимся в Велес.

– Ну что ты, братец? Куда-то спешишь? – лукаво интересуется Радан. – Иван, вон, месяцами в Белогорье не был, так княжество и без него процветает. И с твоим ничего не случится.

– Намекаешь, что я никчемный правитель? – уточняет Иван, замерев с открытым ртом и поднесенной к нему куриной ножкой.

– Намекает, что он – лучший правитель, – безразлично отвечает Рион. Только пульсирующая на шее вена выдает, как сильно он сдерживает себя. – Первый сын, наследник. Будущий Великий князь.

Рион ставит кубок на стол и поворачивается к Радану. Во взгляде среднего князя появляется твердость, как у закаленной в огне стали.

– Думаю, пора откланяться, – спокойно сообщает Рион. – У меня остались некоторые дела перед сном.

Иван настораживается, чувствуя нарастающее напряжение между братьями, и откладывает еду в сторону.

– Братья, давайте насладимся ужином. – Он пытается смягчить обстановку. – Редко выпадает возможность собраться вместе.

Несмотря на улыбку, взгляд у Радана холодный, скользкий.

– Ты слишком серьезен, Рион. Жизнь состоит не только из обязанностей. Иногда нужно позволить себе отдохнуть.

Рион не ведется на поддевку и отвечает без промедления, жестко осаждая Радана:

– Когда долг зовет, отдых может подождать. Или ты забыл, что значит быть ответственным за свой народ?

За столом воцаряется тишина. Воины украдкой переглядываются, но никто не осмеливается вмешаться. Радан приподнимает бровь, спрашивая:

– Ты о чем-то конкретном? Какие у тебя могут быть дела с народом в моем княжестве?

Двое сильных, упорных мужчин, балансирующих на грани любезности, вызывают во мне желание обхватить себя руками и неуютно поежиться. Я ощущаю, как воздух между ними искрит. Замечаю, что Иван побледнел; младший князь сидит, опустив глаза в тарелку, и кажется, что весь удар этой немой схватки пал на него, живущего меж двух огней.

– Я говорю лишь о том, что время – ценный ресурс. И тратить его на бесполезные споры я не намерен, – ответил наполненным сталью голосом Рион. Князь Иларион, если быть точнее, смешливость которого как ветром сдуло, – таким я его с трудом узнаю. – Мой советник – тоже мой народ. А покуда он гостит у знахарок, мне должно его навестить.

Радан откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди.

– В таком случае не смею задерживать тебя, – произносит он с насмешкой. – Раз уж для Иринея ты первый в очереди на сидение у изголовья. Передавай пожелания о выздоровлении от меня. На нем, должно быть, как на собаке заживет.

Рион, гордо пропустив ребяческую колкость мимо ушей, медленно и безмятежно встает из-за стола, подавая пример остальным. Все, кроме Радана, поднимаются и уважительно склоняют голову перед князем.

– Благодарю за понимание, брат, – отвечает он, подчеркивая последнее слово. Рион делает глубокий вдох, точно пытается усмирить бурю внутри себя. – Веста, не составишь мне компанию?

Я ощущаю на себе пристальный взгляд Радана, но стараюсь не обращать на него внимания. Едва заметно киваю, принимая протянутую руку Риона.

– Вообще-то, – тянет Радан, – я рассчитывал, что наша гостья составит мне компанию до конца ужина, а после я покажу ей дворец.

Я не успеваю и вздохнуть, как Рион уже рядом – не шагом, а взглядом. Острым, прямым, и он медленно поворачивает голову к брату. Не успеваю опомниться, как сама оказываюсь между этих самых огней.

– Не утруждайся, Радан. – Голос звучит спокойно. Слишком спокойно. – Дворец мне знаком не хуже твоего.

– Не сомневаюсь в твоих способностях, – с легкой насмешкой произносит он. – Однако я подумал, что нашей гостье будет примечательнее услышать рассказ того, кто здесь живет.

Рион слегка наклоняет голову, но не отводит взгляд.

– Истории дворца не меняются, – с тихой угрозой парирует он.

В глазах Радана мелькает тень недовольства, но он быстро скрывает ее за любезной улыбкой. Я уже решаю было вмешаться, как старший князь произносит, поднимая кубок:

– Как скажешь. Желаю приятного вечера.

Мы вместе направляемся к выходу, и я чувствую на себе взгляды всех присутствующих. Когда двери за нами закрываются, напряжение остается позади и я могу наконец свободно вздохнуть. В отличие от Риона. Тихо выругавшись, он начинает говорить.

– Прости за это, – цедит князь, ведя меня по коридору, освещенному мягким светом факелов. – Радан иногда перегибает палку.

– Все в порядке. – Гляжу на него. – Ты сделал все правильно.

Он улыбается, и в его глазах появляется теплый огонек.

– Я привык держать лицо. Даже когда руки чешутся, – говорит Рион, заворачивая в узкий, знакомый мне коридор. Мы направляемся к знахаркам. Неужели от моего падения Ириней действительно серьезно пострадал?

– Не всегда братья и сестры – родные по крови. Наверное, и одна кровь не всегда говорит о родстве, – вслух размышляю я, вспоминая Милу и Бажену.

Рион замедляет шаг, и мы останавливаемся возле высоких окон, через которые в зал проникает холодный лунный свет. Его профиль, освещенный серебристыми лучами, кажется высеченным из камня – крепкого, белого и холодного.

– Здесь дело не в родстве, а в подчинении, – объясняет он, – я не зря упомянул его первенство наследия. Однажды он займет место отца, и мы с Иваном вынужденно склоним головы.

– А что будет, если вы откажетесь? – стараюсь уловить эмоции на его лице.

– Мы не сможем поступить так с памятью родителей, – мрачно поясняет Рион. – Отец видит все. Но каким бы Радан ни был, он его сын.

– А ты? – тихо спрашиваю я. – Что важно для тебя?

– Мое желание мало что значит, – признается он, глядя вдаль. – Долг перед семьей и народом всегда на первом месте.

В его голосе слышится горечь, и я ощущаю, как внутри рождается сочувствие. Сомневаюсь, что князь доверяет такое кому-либо, оголяя душу. Иринею разве что.

– Иногда стоит прислушаться к себе, – говорю я, делая шаг ближе к нему. – Жить лишь ожиданиями других – тяжелое бремя.

– Ты права, – вздыхает он. – Но что-то изменить не так просто.

Я кладу ладонь на широкое плечо и легонько сжимаю его. Нежное прикосновение сразу отдается искорками в кончиках пальцев. Не удержавшись, прислоняюсь лбом к широкой спине, между лопаток, и замираю.

Простояв так несколько минут, мы вновь не спеша продолжаем идти по узкому коридору.

– Мы направляемся к знахаркам? – уточняю я, пытаясь непринужденно продолжить беседу. Рион кивает.

– Да, хочу убедиться, что с Иринеем все в порядке.

– Я так виновата перед ним. Не понимаю, как и почему это произошло, – шепчу я. – Если бы не мое падение…

– Не вини себя, – мягко перебивает он. – На Иринее все заживет как на собаке. А вот о твоем падении я хочу послушать подробнее.

В этот момент мы подходим к деревянной двери, из-за которой доносятся слабый запах трав и тихие голоса. Я смотрю на нее, затем на Риона, и снова на нее, прежде чем пожать плечами и произнести:

– Я расскажу, но давай не будем заставлять Иринея ждать.

– Дай угадаю, – Рион открывает дверь, и перед нами предстает просторная комната, залитая мягким светом свечей, – потом?

– Потом, – согласно киваю я, улыбаясь нашей маленькой разговорной привычке так широко, что скулы сводит.

Ириней лежит на низкой кровати. Его рука перевязана, повреждений не видно, но на лице играет легкая улыбка, когда он замечает нас.

– А вот и вы, – шутливо произносит он. – Не переживайте за меня, рана пустяковая.

– Рад видеть тебя в хорошем настроении. – Рион подходит ближе. – Как ты себя чувствуешь?

– Жить буду, – отмахивается Ириней. – Но пару дней придется поваляться.

Я подхожу к его кровати, опустив глаза. Хоть вид у полководца и цветущий, все равно решаю извиниться:

– Прости, это из-за меня ты пострадал.

Ириней улыбается шире, шутливо подтрунивая над ситуацией:

– Да брось. Мы, воины, не так хрупки. К тому же у меня теперь есть прекрасная история для рассказов у костра.

– Или для служанок, – тихо добавляет Рион, изучая подсвечник, скамью, стены – все вокруг, лишь бы не встречаться взглядом с полководцем.

– Только не говори, – начинает Ириней, – что хочешь подраться прямо здесь.

– Ну-ну, – осаживает Рион, усаживаясь на край постели, – у меня есть честь, я лежачих не бью.

– Зато лежачие тебя – да! – неожиданно восклицает Ириней и, несмотря на рану, дергает Риона за рукав, заставляя его потерять равновесие и рухнуть на кровать.

– Ого! – успеваю выдохнуть я, отступая на шаг, когда они начинают возиться по простыням, словно юнцы. Их смех и приглушенные удары наполняют комнату озорством.

Рион, прижав Иринея локтем, старается удержать его на месте, но воевода не сдается, стараясь вывернуться.

– Не так быстро, князь, – смеется Ириней, одной рукой пытаясь схватить Риона за плечо, другой защищаясь от его нападок. И внутри меня снова разливаются два противоречивых чувства – тепло и тоска. Как же я буду скучать…

Я опираюсь о стену, наблюдая за их возней.

– Уступай! – восклицает Рион, наконец скручивая Иринея в захвате. – Иначе придется вызвать тебя на бой!

Ириней притворно вздыхает и качает головой.

– Ладно, ладно, князь, ты победил, – выдавливает он, наконец сдаваясь, но с широкой улыбкой на лице. – Как благородно: побил больного.

Рион, откинувшись на подушки, с победным видом вытирает лоб и переводит дыхание.

– Ты весишь вдвое больше. Считай, сейчас силы были равны. – Он лукаво ухмыляется, а затем бросает на меня быстрый взгляд. – Ну что, Пташка, так и будешь стоять в стороне или присоединишься?

Шутки, смех и беззаботность. Уж не помню, сколько времени мы так провели, пока Рион не поднимается на ноги, поправляя сбившуюся от борьбы одежду.

Ириней уже мирно дремлет на постели, его дыхание ровное и спокойное. Мы выходим из комнаты, стараясь не потревожить его сон. Коридоры дворца затихли, лишь редкие факелы освещают наш путь, бросая теплые отблески на каменные стены.

– Спасибо тебе за этот вечер, – шепчу я, когда мы подходим к дверям моих покоев. – Мне давно не было так легко на душе.

Рион останавливается, поворачивается ко мне. Его глаза, отражая мерцание факелов, кажутся глубокими и манящими.

– Рад, что смог поднять тебе настроение, – говорит он, тепло глядя на меня. – Мне радостно видеть твою улыбку. Ты знала, что у тебя ямочка на левой щеке?

Зардевшись, качаю головой: в саду, в отражении реки, видно не было. А здесь улыбнуться зеркалу не довелось.

– Спокойной ночи, Веста, – тихо произносит Рион, отступая на едва заметный шаг.

– Спокойной ночи, – откликаюсь я, не желая прерывать этот момент.

Вхожу в свои покои и закрываю дверь. Прислонившись спиной к холодной деревянной поверхности, закрываю глаза, пытаясь упорядочить вихрь эмоций внутри. Вдруг ощущаю едва заметный толчок с другой стороны двери, точно кто-то прислонился к ней так же, как и я.

Понимаю, что Рион все еще стоит там, за дверью, и, наши спины сейчас соприкасаются через преграду. Тепло разливается по всему телу, и на губах появляется улыбка.

– Спокойной ночи, – едва слышно шепчу, зная, что он, скорее всего, не услышит, но все же надеюсь.

Проходит несколько томительных мгновений, прежде чем с той стороны порога доносится глухой шорох. Затем слышатся удаляющиеся шаги, и тишина вновь наполняет пространство. Оттолкнувшись от двери, я подхожу к окну и распахиваю створки.

Передо мной простирается ночной Ильмень. Лунный свет заливает водную гладь серебристым сиянием, и озеро расстилается словно огромное зеркало, отражающее бесконечное звездное небо. Вода мерцает, играя светом, и кажется, что сама луна опускается на поверхность.

Свежий ночной воздух наполняет комнату благоуханием трав и прохладой. Я опираюсь на подоконник, глядя на спокойную гладь озера, и думаю, как причудливо переплелись наши пути с Рионом. В голове – обрывки: его смех, тепло ладоней, взгляд, в котором живут и свет, и печаль. Его сила. Его оберегающее присутствие. Запах хвои, едва уловимый и уже родной.

Закрыв окно, я подхожу к зеркалу и распускаю волосы. Темные пряди падают на плечи, мягко обрамляя лицо. Снимаю подвеску и переодеваюсь в легкую ночную сорочку. Гашу свечи, и комната погружается в мягкий полумрак.

Сон не спешит приходить. Лежу с открытыми глазами, слушая шепот ночи. Где-то вдалеке ухает сова, и кажется, что дворец дышит вместе со мной.

В мыслях вновь и вновь возвращаюсь к Риону. Представляю, как он сейчас, возможно, тоже смотрит на озеро из своих покоев, думая обо мне. Эта мысль разливает во мне тихое счастье.

Поворачиваюсь на бок, закрываю глаза и позволяю себе утонуть в приятных грезах. Образы сменяют друг друга: солнечный лес, мы с Рионом на берегу озера Ильмень, смеющиеся и счастливые. Вода ласково омывает наши ноги, а ветер играет с прядями волос. Обязательно предложу ему погулять по берегу.

Прежде чем утопаю во сне, вновь слышу голос.

Дочка, вернись.

Просыпаюсь от первых лучей солнца, пробивающихся сквозь тяжелые шторы. Комната наполняется мягким золотистым светом. Чувствую себя отдохнувшей и полной сил. Новый день обещает быть особенным: вновь библиотека и тайны на бумагах.

Утренний воздух свеж и прохладен. Гляжу из окна – легкий туман гладко стелется над поверхностью вод Ильменя.

Внизу, на берегу, замечаю безмятежного Риона. Он стоит, гуляя глазами по воде, но, почувствовав мой взгляд, поднимает голову и встречается со мной глазами. Улыбка озаряет его лицо, и он машет рукой.

– Доброе утро! – кричит он, его голос чистый и ясный.

– Доброе! – откликаюсь я, не скрывая радости.

– Присоединишься ко мне? – предлагает он. На нем простая белая рубаха, темные штаны. Все помятое, легкое – видно, вышел, не думая. Просто захотел – и вышел.

Не раздумывая, поступаю так же. Мысль о том, чтобы спускаться по бесконечным лестницам и коридорам дворца, кажется невыносимой тратой времени. Подхожу к подоконнику и, чувствуя легкое волнение, перекидываю ногу через каменный карниз.

– Веста? – доносится снизу удивленный голос Риона.

– Ловишь меня? – шучу я, раскидывая руки в стороны.

– Здесь очень высоко, – даже отсюда вижу, как косая красивая улыбка изгибается на его губах, – но, если что, рядом с Иринеем есть свободная койка.

Отталкиваюсь от подоконника и позволяю себе упасть вниз, ощущая, как ветер свистит в ушах. Момент кажется вечностью, и в эти секунды чувствую себя совершенно свободной – крылья раскрываются за спиной. Они подхватывают меня, смягчая полет, и я описываю плавную дугу.

– Каждый раз изумляюсь, – выдыхает Рион, когда я мягко приземляюсь перед ним. Князь протягивает руку и осторожно касается пера на крыле. – Как там, в саду. Думал: запоешь – случится недоброе. Но отдернуть руки не мог.

Тепло его прикосновения отзывается в теле чувством, название которому я дать не в силах. Некоторое время мы стоим, наслаждаясь моментом. Солнце поднимается все выше, окрашивая небо в золотистые тона. Туман над озером постепенно рассеивается, открывая кристально чистую водную гладь.

– Ну, так что? Прогуляемся? – Он подает мне руку.

– С удовольствием.

Мы идем вдоль берега, и прохладные волны ласково омывают наши ступни. Песок под ногами мягкий, чуть влажный от утренней росы. Птицы поют в кронах деревьев, и все вокруг кажется наполненным жизнью и гармонией. Мне трудно оторвать взгляд от Ильменя. Я вспоминаю свои сны, вспоминаю реку в саду – все не то. Раскинувшаяся передо мной гладь воды невероятной красоты тянется до самого горизонта, будто бы не имеет конца. Она манит к себе, в более далекое путешествие, нежели то, в котором я сейчас.

Замечаю, как Рион неожиданно останавливается и начинает снимать сапоги. Я смотрю на него с недоумением и спрашиваю, приподнимая бровь:

– Что ты делаешь?

Он хитро улыбается, не отвечая, и медленно закатывает штанины. Затем поворачивается ко мне и, прежде чем я успеваю что-либо сказать, подхватывает меня за талию.

– Рион! – восклицаю я, удивленно смеясь. – Что ты задумал?

– Доверься мне, Пташка, – шепчет он, и в его глазах играет озорство.

Не успеваю опомниться, как он несет меня прямо в воду. Прохладные волны касаются моих ног, и легкий холодок пробегает по коже. Возможно, не из-за воды.

– Ты сумасшедший! – смеюсь я, обвивая руками его шею, чтобы не упасть.

– Возможно, – отвечает он с улыбкой. Мы заходим чуть глубже, вода достает до его колен. Он бережно опускает меня, и я ощущаю, как прохлада обнимает нас обоих. – Видишь, не так уж и плохо. – Рион глядит на меня с нежностью.

Я оглядываюсь. Вода прозрачная, сквозь нее видны гладкие камни на дне. Солнечные лучи играют на поверхности, создавая танцующие блики.

– Здесь очень красиво, – признаюсь я, отпуская его шею, но оставаясь рядом. Рион картинно вздыхает с досадой, отчего я хихикаю.

Он отходит на шаг и, набрав в ладони воду, брызгает на меня. Мы, словно дети, начинаем играть, плескаясь в воде и забывая обо всем на свете. Смех разносится над озером, сливаясь с пением птиц.

Запыхавшиеся, мокрые и раскрасневшиеся, мы останавливаемся поодаль друг от друга, чтобы перевести дух.

В какой-то момент, опустив глаза вниз, я замечаю в воде необычный камень. Наклоняюсь и поднимаю его. Это гладкая галька с причудливыми узорами, нарисованными самой природой.

– Смотри, какой интересный. – Я показываю Риону находку.

Он подходит ближе и кивает, рассматривая камушек.

– Камень-сторож, – произносит тихо. – Такие носят при себе – от дурного. Если сам в руки лег, значит, нужен тебе.

Я внимательно смотрю на гладкий темный камень, который переливается в солнечных лучах. В его глубине мерцают едва заметные искры, напоминающие звезды. Те самые, что горели в ночь над полем где-то под Златоградом. В груди разрастается теплое чувство, желание поделиться с Рионом чем-то особенным.

– Тогда пусть он хранит тебя, – говорю мягко, протягивая ему камень. – Мне защита не нужна. Сейчас у меня есть ты.

Рион удивленно поднимает брови. В глубине его глаз отчетливо читаю смесь нежности и растерянности.

– Веста, это твоя находка. Я не могу принять ее, – колеблется он.

Легкий ветерок треплет пряди моих волос, принося благоухание озера и свежести утра. Я ощущаю прохладу воды на ногах и тепло солнечных лучей на коже. И нет прекраснее момента, чтобы начать прощаться.

– Пожалуйста, возьми, – настаиваю я, глядя ему в глаза. – Когда меня не будет рядом, он будет оберегать тебя. Я вернусь в свой сад, а ты всегда сможешь вспомнить об этом дне.

Рион замирает и задерживается на мне взглядом, и я замечаю, как в глубине его темных зрачков мелькает отчаяние, почти мука. Чуткое, нежное чувство, которое я испытываю к князю, ворвалось в мою жизнь без стука, как и сам Рион. И теперь боль, не спрашивая разрешения войти, вторгается между нами. Он медленно берет камень, и когда наши пальцы соприкасаются, пробегает невидимая искра.

– Веста… – начинает было князь, но сипло замолкает, сжимая оникс в ладони до выступающих жил. Его челюсти напрягаются, и сквозь сжатые зубы он цедит: – Ты все же решила не оставаться, да?

Плечи князя, обтянутые мокрой тканью, напряжены под тяжестью невидимого груза. Силой заставляю себя перестать смотреть на него.

– Да, – отвечаю, опуская глаза. Выбора нет, и все, что остается, – принять свою судьбу. Голос тухнет, но я перешагиваю через себя и говорю: – Мое место там.

– Если твое место там, то где тогда мое, Веста? – тихо спрашивает он. От сквозящей в его голосе боли сердце сжимает как рукой. – Потому что с тех пор, как ты появилась в моей жизни, все, что я хочу, – быть там, где ты.

Внутри что-то ломается, как треснувшая ветка под ногами. Между нами растет напряжение – мучительное, которое никак не выразить словами. Князь молчит, потому что знает: что бы он ни сказал, это не изменит моего решения.

Обратно возвращаемся в тишине. Такой громкой, что закладывает уши. Его чувства – это больше, чем я могу сейчас позволить себе принять. По крайней мере сейчас. Я опускаю голову, стараясь не дать горечи подступить к горлу. Пытаюсь сфокусироваться на жажде узнать правду о себе, чтобы вытеснить это ощущение.

На берегу от нас остаются лишь влажные следы, которые высохнут и исчезнут.