Из летописей:

Потрошители – так прозваны в народе лютые разбойники, среди которых порой можно встретить упырей, кикимор, рогачей и полудниц. Страшат они не только грабежами, но и зверской расправой. Их путь – это следы крови и пепла, а имена их теряются в зловещей тени, что покрывает земли после нападений. Шайки потрошителей практически полностью истреблены родом Чернецких после объединения княжеств.

Я испытываю леденящий кровь ужас. Воды холодными струями смыкаются вокруг. Неизвестный мужской голос истошно кричит: «Плыви!», когда я раз за разом погружаюсь. Тьма затягивает, сдавливает грудь, утягивая все ниже в пучину, и тогда на глубине я вижу их – два голубых глаза. Не то незнакомой старушки из леса, не то девочки с поля. Не то обеих.

Жадно пытаюсь захватить воздух ртом, но лишь беспомощно глотаю пустоту. И когда наконец дыхание возвращается, перед глазами вдруг возникает лицо Белавы, все повторяющей:

– Проснитесь, госпожа, откройте глаза!

Мой первый вдох кажется горьким и жгучим. Веки дрожат, тяжесть действительности возвращается – я вижу склонившуюся надо мной служанку. Белава бережно приподнимает меня, помогая сесть, и я часто вдыхаю, пытаясь прийти в себя.

Белава говорит что-то еще, но слова сливаются в приглушенный шум. Я все еще не могу сосредоточиться, глаза щиплет от слез, а тело не слушается. Служанка аккуратно проводит ладонью по щеке – ее пальцы прохладны и ласковы, отчего я медленно прихожу в чувство.

– Все хорошо, госпожа. Вы в безопасности. – Ее голос, как колыбельная, успокаивает, хотя где-то внутри еще бушует страх, клокочет паника. – Не нужно вспоминать, это всего лишь сон, что бы в нем ни произошло.

В памяти вспыхивает образ: черные воды, в которые я все поружалась и погружалась, обжигающая холодом бездна. И сияющая пара голубых глаз. Как у Милы или Бажены, только во сне были явно не они. Или… как у Иринея.

– Нет, Белава… Это было по-другому. – Я еле сдерживаю дрожь в голосе, но слова все равно звучат прерывисто. – Это было так реально. Моей сестре Бажене снятся пророческие сны. И этот кошмар, кажется, был из разряда того.

– Вам надо умыться, госпожа. Прохладная вода смоет остатки сна. – Служанка встает, возвращаясь к делам, которые я, судя по всему, прервала своим кошмаром.

Яркие лучи солнца проникают сквозь занавеси, а в комнате слышится легкий шелест одежды: Белава приводит в порядок мои новые вещи, складывая их в дорожный сундук. Я делаю глубокий вдох, и легкие наполняются свежим воздухом.

– Помогаешь мне собраться в путь? – Мой голос все еще хрипловат, но я стараюсь улыбнуться, встречаясь с ее взглядом.

– Да, госпожа. Великий князь желает видеть вас. Он ждет внизу, чтобы проводить нас.

Слова Белавы заставляют встрепенуться.

– Нас? – Я не скрываю радости, и на лице Белавы тут же расцветает улыбка, в ее глазах мелькает легкий огонек предвкушения.

– Верно. – Ее голос звучит чуть быстрее обычного, выдавая внутреннее нетерпение. – И я несказанно этому рада, мне не доводилось бывать в Ильменеве, а уж в замке на озере – и подавно. Слышала, его стены будто вырастают прямо из воды, отражаясь в озере как в зеркале… – Она на мгновение замолкает, наверняка представляет это чудо, а затем, склонившись чуть ближе, добавляет дрожащим от легкого волнения голосом: – Мы отправляемся в самое сердце объединенных княжеств.

– Как это? – уточняю, лениво поднимаясь с постели. Белава тут же подносит кувшин с теплой водой. – Я думала, Златоград – сердце.

Я ополаскиваю лицо, руки, полощу рот настоем мяты и дубовой коры, прогоняя сонливость.

– Златоград стал столицей лет тридцать назад, – пожимает плечами Белава, – а Ильмень был ею очень долго.

На деревянном столике рядом лежит простой дорожный сарафан из мягкого льна с вышитыми золотыми нитями по подолу и лифу узорами. Плотная, но приятная на ощупь ткань ласково касается кожи, когда я натягиваю наряд поверх сорочки, перевязываясь шерстяным поясом, украшенным серебряной застежкой. Белава было подает сапоги, но я отказываюсь: босыми ступнями уже никого не удивлю.

Во внутреннем дворе царит напряженная суета. Мы выходим туда, куда я впервые попала, очутившись в княжестве, и движемся прямиком к повозкам. Значит, покидаем Златоград без почестей и пышных проводов – через малые ворота. Стражники проверяют снаряжение, перешептываются, сверяются по спискам. Две повозки уже запряжены, и конюхи держат под уздцы отдельных лошадей, готовых тронуться в путь. Замечаю среди них Чернокрыла и Вия, нетерпеливо бьющих копытами.

– До определенного момента, пока не доедем до ненаселенной местности, вам придется ехать в повозке, – объясняет Белава, и я молча киваю, наблюдая за обстановкой вокруг.

Ириней олицетворяет собой весь порядок этого двора. Высокий, с хищным прищуром, он отдает приказы:

– Да чтоб вас, неужели так тяжело запомнить с первого раза и не вынуждать меня лаять как собаку?! – Строгий, сосредоточенный, он не видит никого, кроме своих воинов, с точностью исполняющих его распоряжения. Ну или почти исполняющих.

Я останавливаюсь в компании Белавы чуть в стороне, стараясь не мешаться. Боковым зрением замечаю кланяющихся слуг, поворачиваю голову в надежде увидеть Риона, снова позабыв, как дышать, но вижу вошедшего во двор Ивана, одетого в светло-зеленую расшитую рубаху. На одном плече князя покоится камзол. И пока он идет через двор к Иринею, приветственно махнув нам с Белавой, я впервые за все время отмечаю его ровную осанку. Рука Ивана тянется к плечу Иринея, привлекая внимание. Их слова теряются в гомоне, но я вижу, как на лицах отражается смятение, от которого становится неспокойно.

И все же взгляд сам собой ускользает, выхватывая лица в толпе: я ищу его. Риона. Воспоминание о вчерашнем поцелуе дрожью пробегает по губам, оставляя едва уловимое покалывание и всплеск волнения. Как теперь смотреть ему в глаза? Что, если он считает это ошибкой? Что скажет? Мне достаточно было бы одного взгляда, чтобы понять.

И когда князь наконец появляется в поле зрения, замереть приходится всем вокруг. Он не один.

– Рион, остановись! Послушай же! – Марфа мчится за спешно идущим князем, ее руки цепляются за подол платья, но ткань все равно путается в ногах, она то и дело спотыкается, едва не падая. Срывающийся голос пропитан отчаянием: – Рион, остановись! Послушай же, умоляю!

– Приказ! – гремит голос князя. По крепко сжатым кулакам и выступившим на висках венам понимаю: его обуял гнев. Сейчас передо мной не Рион. Князь, непоколебимый правитель Велесовых земель, отдает распоряжение своему народу. – Боярыню в повозки не пускать. Покои во дворце отнять. В поджоге, подстроенном ею, чудом никто не погиб, а потому останусь милостив.

Марфа трясет головой, ее губы судорожно шевелятся, глаза наполняются слезами. Она будто не верит, что это происходит с ней.

– Нет, ты не понимаешь! Я не хотела… Я только… Это ошибка! – Ее голос срывается, она пытается вдохнуть и снова прорывается: – Позволь объясниться! Это она! Это все она!

Тонкий пальчик вдруг указывает на меня. Осознание, что ревность толкнула ее на этот поступок, ударяет под дых. Рион, не отрывая взгляда, смотрит на нее с такой отчужденностью, что лицо Марфы искажается от отчаяния.

– Ошибкой было твое появление здесь, Марфа. И я готов исправить это. Немедленно. – Князь чуть подается вперед так, что его тень падает на нее. – Никто не посмеет ставить под угрозу безопасность княжества. И ее безопасность – тоже. В противном случае любой будет иметь дело со мной.

Когда я понимаю, что речь идет обо мне, прижимаю к приоткрытому рту ладони. Марфа отступает на шаг. Она бросает короткий взгляд на окружающих, как будто надеясь на чью-то поддержку, но наталкивается лишь на холодные взгляды стражников и прислужников. И последней натыкается на меня.

– Пожалуйста… – шепчет она Риону, пытаясь возразить, но ее голос тонет в звенящей тишине. – Ты мне… нужен.

– Уведите ее. И пусть больше не появляется на глазах, – бесцветно произносит Рион.

Я, ошарашенная, прирастаю к месту. Мольба в глазах Марфы сменяется злостью, кровь приливает к прекрасному лицу. Она игнорирует стражников, что обходят ее с двух сторон, и продолжает смотреть на Риона. Потрясенная происходящим, я несколько раз моргаю, как если бы только открыла глаза, жадно пытаясь проснуться.

– Если не пойдешь сама… – предостерегающе говорит Ириней, появившись у князя за спиной. Голубые глаза опасно сияют исподлобья. – Они тебе помогут. Не обещаю, что ласково.

Марфа медленно пятится назад, пытаясь укрыться в тени, но никуда не прячется от того осознания, что в глазах каждого из присутствующих она виновна. Виновна без суда и оправданий. Шаг за шагом она отступает, стискивая дрожащие пальцы в кулаки.

Когда стражники приближаются, чтобы выполнить приказ, Марфа резко поворачивается, дернув плечами так, словно они уже схватили ее.

– Она даже не пытается отрицать, – слышу я шепот Белавы сбоку от себя, – бессовестная.

Марфа скоро идет прочь. Когда она наконец пересекает границу двора, ее гордая осанка вдруг ломается, плечи опускаются. Она больше не оборачивается, но я вижу, как шаги теряют твердость: боярыня силится уйти как можно быстрее, прежде чем слезы прорвутся наружу.

Стражники следуют за ней как тени, пока не скрываются за поворотом, а вместе с ними уходит и ее безответная мольба.

Жизнь двору возвращает тихий, вопрошающий голос возникшего из дворца Великого князя:

– Что здесь произошло?

– Правосудие. – Даюсь диву, как скоро настроение Риона меняется. Его глаза даже не бегают – он сразу находит меня. Он подмигивает и одаривает косой, надменной улыбкой, которой обладает только он. Это ответ на мои вопросы. – Я нашел зачинщика вчерашнего поджога на празднике. Тебе наверняка доложили.

Светогор величественно спускается с крыльца, и люди вокруг расступаются.

– Зачинщика? – с искрой любопытства уточняет Великий князь. Он приближается к сыну ровным шагом с прямой осанкой: Светогору очевидно гораздо лучше. Рион так и стоит посреди двора в компании Иринея и Ивана, и я позволяю себе рассмотреть его облик – косоворотку из темного бархата, украшенную тонкими серебряными вышивками, которые мерцают в свете утреннего солнца. Замечаю, что и Рион не отказывает себе в удовольствии рассматривать меня, и, поведя бровью, с вызовом вскидываю подбородок. Проигрываю в этой игре, когда князь, опустив голову, кидает на меня взгляд исподлобья, бесстыдно исследуя наряд, и закусывает губу.

– Боярыня Марфа, – продолжает Рион, возвращая внимание к подошедшему отцу. – Она затеяла все ради собственной выгоды, пыталась очернить нашу гостью. Но ей не удалось.

– Интересно, – задумчиво отвечает Великий князь. Взмахивает рукой, подзывая слугу, и рядом тут же возникает мужчина средних лет: – Родиона ко мне позже.

Помню это имя – отец Марфы и советник Великого князя.

– Остальным – работать! Что замерли? – Светогор, внимательно оглядев двор, задерживает взгляд на сыновьях. Услышав приказ, слуги возвращаются к сборам, дружинники звенят оружием. Неизменно остаются стоять только князья, Ириней да мы с Белавой.

– Пойдемте, госпожа, – подталкивая меня под локоть, говорит служанка, – Великий князь ведь вас хотел видеть.

Присоединяясь к остальным, несмело кланяюсь Великому князю. Рассматривая его вблизи, отмечаю чудесное сходство с сыновьями – теперь, когда хворь отступала все дальше и дальше, а морщины хоть и не пропали, но разгладились, Светогор выглядит статно. Ни возраст, ни худоба, тронувшая мужское тело за время болезни, не могли убавить гордого достоинства.

– Вестушка, – ласково зовет меня Великий князь, протягивая руку, и я, найдя одобрение в глазах Риона, вкладываю ладонь в ответ. – Уж не знаю, свидимся ли еще, да отблагодарить тебя хотел.

– В этом нет нужды. – Не могу сдержать улыбки. Его что-то забавит в моем с его отцом общении, потому что вижу, как он прыскает в кулак.

– Ах, дитя, не тебе судить, что надобно, а что нет. – Великий князь тянет меня за собой так, что я чуть не оступаюсь, заводя мою руку себе под локоть. Теперь я понимаю, что смешит Риона: его отцу трудно перечить, когда он хочет причинить благо.

Великий князь неторопливо ведет меня по двору, приговаривая:

– Пройдем кружок, не больше. – Слова его ласково журчат, и я, не зная, что ответить, просто киваю, позволив себе расслабиться рядом с ним. – Как тебе Златоград?

– Город красив, – неуверенно произношу и честно признаюсь: – Но мне не полюбился.

В ответ Светогор лишь задумчиво кивает.

– Чувствую, Ильмень западет тебе в душу.

Мы бредем по двору и через время останавливаемся у старого единственного дерева в уложенном камнем дворе, под которым Великий князь вытаскивает из кармана маленький, богато украшенный сундучок. Его поверхность испещрена сложным орнаментом, напоминающим волны, цветы и птиц, – тонкая ручная работа.

– Это тебе и твоим сестрам. – Он бережно протягивает сундучок, и я осторожно принимаю его. Прохладная поверхность ласкает пальцы.

– Что это? – уточняю я и не спешу отказываться от подарка, заведомо понимая, что это бесполезно.

– Открой – и увидишь, – с доброй усмешкой кивает он.

Я медлю и с особым трепетом приподнимаю крышку. Внутри, на бархатной подложке, лежат три тонких ожерелья из янтаря, переливающегося в лучах солнца. Каждое – мастерская работа. Звенья искусно переплетены серебром, а в центре подвески в форме…

– Яблоки, – опережая вопрос, отвечает князь. Я непонимающе вздергиваю бровь. – Малая благодарность за тот плод, что меня к жизни вернул.

Осторожно провожу пальцами по украшениям. Внутри что-то екает, когда я вновь поднимаю глаза на Великого князя и вижу добрую, по-отечески открытую улыбку.

– На радость тебе и твоим сестрам, коль большего вам не нужно, – произносит князь, а в голосе слышится теплая грусть. – Как бы далеко вы не были, эти яблочки помогут вам помнить друг о друге.

Я не нахожу слов. В груди теплится благодарность, радость и что-то еще. Неизвестная мне новая тоска. Великий князь замечает смятение и, чуть наклонившись, добавляет:

– Береги их, дитя. Своих сестер. Коль мои сыновья не близки, так позволь сердцу порадоваться за вас.

В груди щемит. Что бы ощутили сейчас Бажена и Мила? Ловлю себя на мысли, что Бажена понравилась бы Великому князю. Сквозь образовавшийся в горле ком выдавливаю тихое:

– Спасибо…

– Вот и чудесно.

Мы медленно, как старые добрые друзья, держась под руки, возвращаемся к повозкам, вокруг которых толпится дружина. Ребята уже ждут нас, и в их позах читается разная степень нетерпения: Ириней крепко удерживает под уздцы норовистого Вия, в котором бушует неуемная сила, и спокойного Чернокрыла; Иван сидит легко и расслабленно, ссутулившись, на ступеньке повозки; Рион, лениво облокотившись на колесо повозки, смотрит на нас с Великим князем.

– Едем? Или вы так и будете ворковать? – ворчливо уточняет Рион.

– Ты вообще ее видел? – отмахнувшись от сына, шутливо отзывается Великий князь, и я было изумляюсь, как он продолжает: – Настоящее преступление – не ворковать, сын. И ты, надеюсь, не преступник.

Невольно посмеиваюсь, наблюдая, как брови Риона ползут вверх, извиваясь удивленной дугой. Он хмыкает, очевидно не ожидая от отца такого, и вкрадчиво растягивает:

– Это она преступница. Бесстыдно кружит голову.

Смеяться более не тянет. Меня по крайней мере, потому что прыскающий Ириней, передразнивая князя, шумно чмокает нос Вия. Рион, кажется, не слышит воеводу. Его взгляд по-прежнему прикован ко мне, и этот немой разговор, полный вызова и притяжения, обрывает все нити, связывающие меня с действительностью.

В чувство приводит лишь голос Светогора:

– Я хочу, чтобы ты передал кое-что Радану.

Задорный, беспечный настрой Риона в одночасье улетучивается. Из-за пазухи Великий князь достает запечатанный конверт. Пергамент, плотный и чуть шероховатый на вид, отливает молочным цветом. На обороте сверкает восковая печать – темно-алый круг с выгравированными по краям языками пламени. В самом сердце узора – знак Перуна: пересеченные молнии, заключенные в круг, а над ними – резной дубовый лист. Рион принимает конверт из рук отца и безучастно добавляет:

– Что-то еще?

– Берегите себя, – предупреждающе наставляет его отец, – и береги брата. Сокол с вестью о вашем визите улетел ранним утром.

Иван, молча наблюдавший за разговором, благодарно кивает отцу, поднимаясь на ноги.

– В добрый путь, мои дорогие дети!

Как только Великий князь отходит назад, мы начинаем рассаживаться. Пока один из слуг открывает дверцу первой, более просторной повозки, я слежу за тем, как Рион подходит к Чернокрылу, которого придерживает Ириней. Князь умело проверяет седло, проводя рукой по креплению и слегка подтягивая подпругу, прежде чем забраться на коня. Рион приподнимается в стременах, легко проверяя посадку, наклоняется вперед, чтобы погладить Чернокрыла по шее.

– Госпожа, прошу. – Возвращаю взгляд к повозке и вижу перед собой предложенную слугой руку помощи.

Гордо приподнимаю подбородок, отказываясь от помощи. А затем, пока пытаюсь забраться внутрь и сесть на сиденье повозки, крылья оказываются неожиданным препятствием. Иван, по всей видимости составляющий мне компанию в дороге, замечает неловкость. Он торопливо протягивает руку, чтобы помочь, и на сей раз я не отказываюсь, нервно кивая. Мучительно понимаю, что крылья мешают разместиться и сесть прямо невозможно: они то упираются в борт, то неудобно сгибаются.

– Все в порядке? – тихо спрашивает Иван, залезая следом и усаживаясь напротив.

– Вполне, – коротко киваю, хоть это и очевидно не так.

Внутри повозка оказывается просторной, но все же для двух могучих крыльев тесна. Два сиденья расположены друг напротив друга, обитые мягкой тканью. Я стараюсь устроиться поудобнее, но крылья, расправляясь, занимают почти всю «мою» сторону. Иван лишь сочувственно улыбается, наблюдая за попытками уместиться.

Рион, не обращая внимания на нашу возню, разъезжает на коне по двору, проверяя последние приготовления. Удостоверившись, что все в порядке, командует отправление. Повозка легонько трогается и только тогда подъезжает ближе. Я раздраженно выглядываю из окошка повозки, обращаясь к нему:

– Вот сейчас я бы не отказалась от поездки на Чернокрыле.

– Не такой уж он и дикий, да? – саркастично отзывается князь.

– Отнюдь, – обиженно надуваю губы в ответ. – Почему я просто не могу спеть, если кому-то взбредет в голову напасть на меня?

– Дай-ка подумать, – наигранно отвечает Рион. Его руки уверенно держат поводья, плечи расслаблены, а спина прямая. Вспоминаю, как эти пальцы бессовестно скользнули к моей талии там, под окнами спальни, и встряхиваю головой, прогоняя непрошеные мысли. – Спеть и отправить нас всех в мир иной? Отличная мысль!

Закатываю глаза, пока Рион, ударив Чернокрыла по крупу, пускает его в легкий галоп. Раздраженно откидываясь на сиденье и вспоминаю о присутствии Ивана. Тот легонько закусывает большой палец, сдерживая хитрую улыбку.

– Несносный, – цокнув языком, оправдываюсь я.

– Да, тот еще зазнайка, – соглашается Иван. – Но то, что между вами происходит, у нас называется заигрыванием.

Чудесно. Скривившись, отвожу взгляд от довольного Ивана, чтобы попытаться полюбоваться природой за окном. Судя по всему, дорога будет долгой. Но даже так я ее предвкушаю.

К моменту, когда копчик затекает так, что перестает ощущаться вовсе, я готова проклясть тот день, когда покинула сад. Там, в нашей обители, невидимые силы оберегали нас с сестрами от боли. А здесь, в мире людей, боль стала спутницей – тихой, но настойчивой.

В полумраке повозки слышно равномерное дыхание Ивана. Он сидит ссутулившись, его светлые локоны мягко касаются закрытых век. Одна рука – на подлокотнике, вторая безвольно свешивается к полу. Он, кажется, забылся так глубоко, что не слышит ни скрипа колес, ни бормотания возницы. И я завидую.

Повозка покачивается и замирает. Дверца тут же распахивается. Снаружи стоит Рион. За его спиной, в отблеске факела, – Ириней. Воевода опирается на плечо друга и нарочно громко говорит:

– Уснул, князюшка? – Иван вздрагивает. Его глаза распахиваются, он резко выпрямляется, неловко выдергивая руку из-под себя:

– Что случилось?

– Привал, братец, – поясняет Рион, подает мне руку и кивает в сторону Ивана: – Хотя, по-моему, он был у тебя и до остановки, как я погляжу.

Я вкладываю пальцы в ладонь Риона – не из нужды, а чтобы принять жест. Без опоры спрыгиваю на землю и сразу расправляю крылья. Не сдержавшись, отталкиваюсь и взмываю вверх. Порыв ветра играет в волосах. Снизу – возгласы, кашель.

– Пыли наглотались? – окликаю. – Вот и мы, когда вы унеслись вперед на конях, оставив нас трястись в повозке.

– Я тебя понял, – сверху вниз наблюдаю, как Рион разводит руками, – больше никакой повозки. Только полет.

Смеюсь, делаю пару широких взмахов, наслаждаясь легкостью, и опускаюсь на землю. Сердце стучит от восторга. В сумерках разглядываю округу: дружина уже начала разбивать лагерь. Склоны холмов, поросшие густой травой, плавно переходят в небольшую рощу, где раскидистые дубы и клены переплетаются ветвями, образуя зеленый шатер. В воздухе смешиваются благоуханием полевые травы и стрекочут первые светлячки.

Боковым зрением вижу, как Рион приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого слышу подоспевшую Белаву:

– Госпожа!

Подобрав платье, она спешит ко мне, держа в руках странный сверток, перевязанный тонким шнурком.

– Пока шатер разворачивают, – шепчет служанка, – уединимся в повозке. Освежим вас после дороги.

На ткани свертка видны влажные пятна, от него веет прохладой и тонким благоуханием свежей мяты. Белава приоткрывает сверток, демонстрируя бережно сложенные влажные платки, пропитанные травяным настоем.

– Ну, если женщинам надо уединиться, – прокашливается Ириней, – мы поможем дружине.

Рион с ленивой усмешкой обводит взглядом дружину, которая уже вовсю суетится у шатров.

– В этом «мы» кто-то явно лишний. – Рион лениво оглядывает суетящихся воинов. – Я бы тоже не отказался уединиться.

– Если ты еще раз скажешь «мы», – Иван фыркает, – он сбежит в лес и не вернется, пока ужин не готов.

Ириней пожимает плечами, бросая на Риона задумчивый взгляд.

– Уединиться, говоришь? – усмехается воевода, оглядывая нас с хитрым прищуром. – А мы тогда как, на страже?

Рион отвешивает сильный, но шутливый подзатыльник другу.

– Я уединюсь с самим собой. Долг велит мне сохранять силы для важных решений. Вы же не хотите, чтобы ваш князь потерял бдительность?

– Как будто он когда-то был шибко бдителен, – бросает Ириней Ивану, но слышим мы все.

В ответ – мгновенная хватка за ворот, притяжение. Взгляд у Риона серьезен, но губы предательски выдают улыбку. Я замираю. Белава цокает языком, осуждающе качая головой.

– Повтори.

– Я же не солгал, – усмехается Ириней.

Рион толкает друга в плечо, и тот едва не спотыкается. Иван, наблюдающий за всем со стороны, коротко фыркает:

– Как дети малые.

– «Как дети малые», – передразнивает младшего князя Ириней, уклоняясь от очередного рывка Риона.

Смеются все, даже я. На мгновение кажется: передо мной не воин, не князья – просто мальчишки. Беззаботные, живые. Как мы с сестрами.

Мила и Бажена наверняка не находят себе места, пока я здесь. Обернутая в новую одежду, счастливая и, кажется… влюбленная? Несколько раз мысленно произношу слово, пробуя на вкус. Значит, вот так чувствовала себя Мила, окрыленная Лукианом, даже стоя на земле?

Рион, широко улыбаясь, пытается поймать Иринея за руку, но тот уверенно уворачивается, а затем резко наклоняется, собираясь подставить князю подножку. Рион неожиданно спотыкается и, потеряв равновесие, все же хватает Иринея за плечи, увлекая за собой на землю.

– Сдаюсь, сдаюсь! – громко смеется Ириней, пока Рион прижимает его к траве. Может, все и правда не так сложно, как кажется? Может, стоит просто позволить себе хотя бы на мгновение ощутить эту легкость, которой живут они? – Победил, князь!

И тут – шаги. Володарь, выходя прямиком из теней, говорит:

– Князь… – Ему не сразу удается привлечь внимание мужчин, запыхавшихся после борьбы. Рион, завидев оруженосца, спешно поднимается с земли, отряхивая рубаху от травинок, пока Володарь отчитывается: – Велимир просил передать, что шатры стоят, костры зажжены – лагерь готов.

– Вот видишь, – кивает он Иринею. – Мы все же молодцы. Лагерь разбит, в том числе и благодаря нам, разумеется. Мы мастерски не мешали!

– Ну да! Без тебя бы не справились, – хмыкает Ириней.

– Вот-вот, а вы – в землю меня, как простого ратника. – С притворной серьезностью Рион протягивает руку Иринею, помогая тому встать. Воевода ухмыляется, но все же цепляется за ладонь.

– Не преувеличивай, – отзывается Ириней. – Ты просто отрабатывал свой главный боевой прием – сдаться.

– Ладно, раз уж мы тут в компании великого гения, – вклинивается Иван, когда в ответ на колкость Иринея Рион вскидывает руку для очередного шутливого урада, – то нам лучше сразу узнать его план на вечер. Что скажешь, княже? Разжечь костер для долгих переговоров или все-таки поберечь тебя до утра?

Рион, поразмыслив, уточняет у Володаря:

– Велимир у главного шатра?

– Там, княже.

– Разведи огонь. Чуть в стороне от остальных. Для… тактических бесед. – Рион кивает на Ивана с Иринеем.

Володарь сдержанно кивает, скрывая улыбку, и мне вдруг интересно: что это за такие беседы у костра, что ведутся вдали от остальных?

– Будет исполнено.

Словно вспомнив о нас с Белавой, заскучавших от мужской ребяческой борьбы, Рион добавляет:

– Отправляйтесь в шатер. После ужина жду вас у огня.

Я провожаю его взглядом до тех пор, пока он не исчезает в темноте, толкаясь с братом и другом. Только тогда позволяю себе последовать за Белавой и юркнуть в шатер.

Внутри уютно, а пол устлан мягкими коврами. Воздух вскоре пахнет мятой и полынью: служанка торопится все расставить и зажечь небольшую курильницу. На узком столике в углу помещаются гребни, ленты, маленькие скляночки с маслами. И все бы ничего, но одна только очередная смена наряда выводит из себя.

– Скажи на милость, а обязательно каждый раз переодеваться?! – возмущенно восклицаю я, пока Белава с терпеливым достоинством расстегивает застежки моего дорожного платья. – Это же просто дорога, а не пир какой. А даже если и пир – я, что ли, в списке блюд?! Иных причин меня прихорашивать не вижу!

– Госпожа, вы же княжеская гостья, – терпеливо отвечает та, снимая платье с моих плеч и подавая тонкую льняную сорочку, – вам нужно выглядеть достойно.

– Перед кем?! – Я выдыхаю, чувствуя, как гнев разливается по венам. – Перед этим шатром? Или перед кем-то, кто и так знает, что я не такая, как все?

– Перед собой, – отвечает она. Тихо, но с такой непоколебимой уверенностью, что мне остается только замолчать. – И перед князем.

Я закатываю глаза, пытаясь не показать, как дрогнули губы. Белава медленно обвивает мой стан поясом, застегивает серебряную застежку ловко, быстро, приговаривая:

– Нельзя показывать усталость и измождение мужчинам своим видом.

– Почему, скажи на милость?

– Потому что они боятся женской силы, – произносит она, чуть склоняя голову. – Боятся и называют ее слабостью. Но моя госпожа сильнее любого из них.

Слова эти – камень, брошенный в воду. Долгие круги удивления расходятся в груди, пока я изумленно изгибаю бровь, не ожидая услышать такой ответ. Сжав лежащую на моем плече ладонь Белавы, я благодарно киваю.

– Пойдете к костру? – спрашивает она, возвращаясь к делам.

– Да. А ты со мной?

– Не думаю, госпожа. – И, помедлив, добавляет: – Но могу попросить у вас кое-что?

– Конечно, – без раздумий отвечаю я человеку, кто ежечасно помогает мне в самых простых вещах. Безусловно, я отвечу на любой ее вопрос. Она вдруг заливается робким смешком, кашляет и, склоняясь ближе, почти шепотом спрашивает:

– А можно… потрогать ваши крылья? – Ее глаза блестят от любопытства. Я не сдерживаю улыбки и, смущенно пожав плечами, киваю.

Служанка осторожно касается кончика крыла пальцами, явно ожидая чего-то иного. В глазах мелькает удивление.

– Как настоящие… – шепчет она, а потом, спохватившись, добавляет: – Как у птицы!

Я смеюсь, и ее глаза, полные любопытства, навсегда отпечатываются в памяти.

Оставив Белаву в шатре, выхожу в ночь. Лагерь встречает меня огненной пляской костров. По земле скользят тени – длинные, дрожащие. Где-то смеются дружинники, кто-то точит меч, кто-то поет себе под нос. В воздухе – дым, томленое мясо, хмель и пыль дорог.

Среди снующих мужчин замечаю Велимира. Он идет неторопливо, приглаживая рукой густую бороду и иногда останавливаясь, чтобы обменяться парой слов с воинами. Когда я подхожу, он озаряется светлой улыбкой:

– Голубушка! Неужели сами небеса подарили мне спутницу на этот чудесный вечер? – Глаза Велимира весело прищуриваются.

Я улыбаюсь в ответ, принимая предложенный локоть:

– Почему же вечер чудесный?

– Люди сыты, – отвечает старый воин, мягко направляя нашу прогулку по лагерю, – по дороге – ни зги волнения. Что еще нужно для радости и спокойствия?

Мы выходим к одинокому костерку, вокруг которого располагается самая шумная компания. Вижу белесый затылок смеющегося князя и с пониманием киваю своей же мысли: неудивительно, что там так живо.

– Звезды в этих краях – засмотреться, – говорит Велимир, отпуская мою руку. Он знал, куда меня проводить. – Насладитесь. Вы заслужили.

– Благодарю за компанию, Велимир, – киваю я на прощание, пока внутри мягким светом разливается тепло от его доброты.

– А теперь ступайте к своим друзьям. – Он кивает и исчезает в темноте, а я иду туда, где меня уже ждут.

К своим друзьям.

У костра трое: Рион, Ириней и Иван. Пламя играет отблесками на их лицах, шевелит тени, а в воздухе звенит легкий смех.

– А вот и госпожа! – раздается голос Иринея над шумом беседы, стоит ему завидеть меня. – Подходи, не стесняйся! Мы как раз спорим, кто быстрее сдастся и упадет спать.

Иван, раскинувшись на шкуре, возмущенно восклицает:

– Сдаваться? Я тут собираюсь обойти тебя в забеге до дуба!

Но я не слушаю их.

Я чувствую его раньше, чем вижу. Вскинутый на меня взгляд Риона. Он пронзает расстояние между нами прежде, чем я успеваю переступить за круг света.

Стоит отдать должное Белаве: она была права в двух вещах. В этом стекающем по фигуре льняном платье, аккуратно подпоясанном на талии. И что мой облик – моя сила.

Во взгляде князя – нечто большее, чем просто восхищение. Больше, чем желание. Там – признание. Без слов. Только безмолвный жар, что растекается под кожей и подгибает колени.

Он не двигается сразу, и в этом покое – угроза. Не мне, нет. Миру, если он вмешается.

И он, к сожалению, вмешивается.

– Забеге? – слышу голос воеводы и следующий за ним шумный глоток. – Тебе бы до следующего кувшина доползти сначала.

Все дружно смеются, а я, вынырнув из омута чувств, усаживаюсь у костра – на устланной шкуре, где оказывается свободное место только подле Риона. Тень улыбки скользит по его губам. Такая, от которой время замедляется, а сердце – наоборот, пускается в пляс.

– Что пьете? – спрашиваю как бы между делом, и когда Рион поднимает и запрокидывает кувшин, мне трудно не смотреть. Шумный глоток. Кадык дергается. Капля скатывается по подбородку, по шее, прячется между ключиц – так беззастенчиво, что я сама краснею, тут же уличенная в подглядывании. И все же не отвожу глаз.

– Это брага. – Рион протягивает мне кувшин, и запах хмеля сразу ударяет в нос. – Старинный рецепт, бабка одного из воинов готовит лучше всех.

– Брага? – уточняю я, хотя часть меня остается там, где капля только что исчезла за воротом. С подозрением глядя на пенящуюся жидкость, принюхиваюсь: запах крепкий, густой, с горьковатой примесью. – И что в ней особенного?

Иван, явно довольный тем, что меня удалось заинтересовать, приподнимается на локте. В стеклянном взгляде мелькает озорство:

– О, ты не знаешь, что такое брага? Ее готовят из самого разного: зерно, мед, ягоды. Считается, что каждый глоток дарует не только бодрость, но и смелость. И проверяют это, как видишь, на себе.

– Бодрость и смелость? – фыркаю, глядя, как воевода морщится, отпивая еще раз. – Я так поняла, что проверка на смелость – это все-таки про вкус.

– Отважные не жалуются на вкус, – ухмыляется Ириней и протягивает мне кувшин, ободок которого еще влажный от его губ.

Рион хмурится и молча перехватывает руку друга, отодвигая сосуд в сторону. Движение слишком резкое для безобидной шутки. Князь делает глоток из своего кувшина и, не сводя твердого взгляда, передает мне:

– Попробуй лучше это. Куда приятнее на вкус.

– Лучше? Они же одного… – было начинает Ириней, но, уловив тень в глазах Риона, сбивается и заканчивает почти шепотом: – Разлива.

Три взгляда с очевидным вызовом устремлены на меня. Уверенные, испытующие. Но только один из них жжет кожу. Рион слегка склоняет голову, наблюдая за мной. Схватив кувшин, подношу к губам и осторожно делаю глоток.

Горечь заполняет рот, затем сменяется странной кислинкой и жжет горло. Тут же морщусь. Меня передергивает, приходится сдержаться, чтобы не закашляться.

– Гадость, – выдыхаю, ставя кувшин. Сквозь проступившую на глазах влагу вижу, как Иринея согнуло пополам от хохота, а Иван, закатившись, схватился за живот.

– Ну как, Пернатая? – неожиданно мягко улыбается Рион сквозь общее веселье. – Бодрит?

– Определенно. Как будто жижи из болота хлебнула. Я поняла, зачем вам столько браги: не для смелости, а чтобы охмелеть и забыть ее вкус.

– Ну молодец, настоящий воин! – Хохотнув, Ириней хлопает меня по плечу, отчего я едва не теряю равновесие. Он многозначительно кивает, поднимая кувшин, и подмигивает Риону. – За вас!

Разговор плавно скатывается в привычные подначки. Друзья вновь начинают спорить, кто быстрее до дуба, а я чувствую, как в глазах начинает двоиться. Иван, бормоча что-то под нос, переваливается на бок, устраиваясь поудобнее на шкуре. Еще мгновение – и его глаза закрываются, а грудь поднимается и опускается от спокойного дыхания.

– Задремал, бедолага, – шепчу я, наблюдая за тем, как он с легкостью погружается в сон.

– Полкувшина – и его нет, – откликается Рион. – А мы по кувшину для души, не более. Завтра в седло.

Я улыбаюсь, наблюдая за огоньками, танцующими на языках пламени. Мысли ускользают как дым – мне вдруг начинает нравиться новое ощущение, подаренное брагой. Рион отворачивается – всего на миг, чтобы ответить Иринею на вопрос, который мне не слышен.

А я делаю новый глоток.

Кувшин еще не успевает коснуться земли, когда пальцы князя вновь обнимают его край, а в следующую секунду мягко, почти бережно, вынимают его из моих рук.

– Достаточно, – слышу я голос Риона.

– Так нечестно, – шепчу, упрямо выпрямляя спину, хотя все вокруг уже слегка плывет. – Вам можно расслабляться, а мне – нет?

– Мне – можно, – усмехается он, медленно делая глоток и отставляя кувшин в сторону. – Я знаю меру. И отвечаю за вас всех. Особенно за тебя.

– Я сама могу за себя ответить! Птица Сирин может…

– Я серьезно, – перебивает Рион, неожиданно помогая мне сесть поудобнее. От его прикосновения щеки начинают пылать, и я теряюсь в этом странном ощущении: смеси смущения, раздражения и чего-то еще, чего пока не понимаю. – Я за тебя в ответе, твоим сестрам обещал. Вообще-то Милу я боюсь куда больше!

И когда наш смех очередной раз прорезает ночь, голос подает Ириней.

– Ну-ну, – усмехается он, качая головой. – Отдыхайте, ребятки. Я прогуляюсь.

Воевода поднимается на ноги, лениво потягивается, а затем, приобняв кувшин, с легкой улыбкой уходит в сторону темнеющей чащи. Его шаги звучат все тише, растворяясь в ночи. Лишь треск костра да негромкие звуки леса остаются с нами. И далекий птичий стрекот, напоминающий сороку, но вот беда: ночью птицы спят. Задуматься не успеваю – мысль утекает далеко-далеко, кружась в водовороте.

Иван спит на шкуре, свернувшись калачиком, а мы с Рионом остаемся почти наедине. Пламя лижет воздух, мягко облизывает тени, что ползут по его скулам и подбородку, делая лицо резче. Все, что я вижу, – это легкие движения губ, полутонкая улыбка, от которой замирает дыхание.

В груди разливается нечто необъяснимое, небывалое, как будто все, что было сложным, теперь имеет возможность стать простым.

– Велимир сказал, что здесь невероятные звезды, – произношу, не узнав свой голос. Он тише костра.

– В этом он прав, – отвечает князь, отведя глаза от меня к небу, и я наконец выдыхаю. – Ночами под Златоградом действительно красиво. Здесь равнины тянутся до самого горизонта, и кажется, что звезды парят прямо над головой.

– А что, в Белогорье или Ильмене не так?

– В Белогорье ночами еще красивее из-за холмов и лесов: они поднимают ближе к небесам и звезды кажутся ярче, совсем рядом. Как приезжаю к Ивану, так обязательно выхожу ночью из города – завораживает.

Я откидываюсь на спину. Крылья расправляются сами, как будто давно ждали этого – немудрено после тесной повозки. Шкура подо мной теплая, пахнет костром и пылью дорог. Князь, немного погодя, укладывается тоже. Над головой – бескрайнее небо.

– В Ильмене ночами луна отражается в озере, зрелище невероятное, – говорит Рион, а слова легонько смешиваются. Видимо, брага заплетает язык. Перед моими глазами звезды начинают плыть, и я прикрываю веки, когда князь продолжает: – Покажу. Обязательно.

Я улыбаюсь, не открывая глаз. И вдруг, не подумав:

– Давай посмотрим на звезды во всех княжествах.

Рион ненадолго замирает. Он долго молчит, отчего воздух вокруг тяжелеет, и спустя несколько долгих мгновений говорит:

– Если ты того захочешь… – Его голос охрип, стал ниже. – Я покажу тебе все, Веста.

Мое имя из его уст…

Я вздрагиваю и распахиваю веки, повернув голову к нему, и встречаюсь с парой направленных на меня глаз.

Я отвожу взгляд, но тут же возвращаю. Бояться больше не хочу.

– Ты вроде на звезды хотел смотреть, а не на меня?

Он улыбается. Медленно. Как солнце сквозь облака.

– А я смотрю.

Не знаю, брага ли, но мне кажется, что в его глазах и есть звезды, а в белесых волосах – лунный свет. Позволяю себе насладиться этим моментом, а затем перевожу глаза кверху. Над нами – бездонная глубина, мерцающая точками. Представляю, охмеленная, как древние боги, устав от игр, рассыпали по черному бархату драгоценности. Некоторые – холодные, как серебро. Другие – теплые, пульсирующие янтарем.

– Разве они не прекрасны? – шепчу я, боясь нарушить хрупкость момента.

– Прекрасны, – отвечает Рион, не отрываясь от меня. И я знаю: он говорит не о небе.

Мы долго болтали – вполголоса, чтобы не спугнуть ночную тишину. О первом походе, когда Рион, совсем юный, шагнул за ворота крепости. О Велесовом княжестве, которым он правит. Об их с Иринеем встрече – тот был редким потрошителем, злодеем, нарушающим порядок в Велесе. И, думается мне, стал прекрасным воеводой под руководством правильной руки. О семье: любимой еде его матери-княгини и повадках моих сестер.

А я… я смеялась. Вспоминала, как по пути в Златоград мы едва не сбились с дороги, повернув не на ту тропу. Он хмурился, я заглушала смущение шутками, он смеялся – и мы снова замирали, просто глядя друг на друга, позволяя теплу костра соединить дыхания.

Слова его все тише, голос – глуше, и сама ночь укачивала нас, как мать – сонных детей. Кажется, я засыпаю прямо под его рукой. Ровное, спокойное дыхание князя смешивается с моим. На границе между сном и явью слышу:

– Спокойной ночи, Пташка.

А следом – легкий запах хвои и дыма: князь накрывает меня своим кафтаном.

…Просыпаюсь от приглушенных ругательств. В голове – легкая неразбериха, мысли путаются.

Приподнимаюсь, осторожно, чтобы не разбудить Риона. Он спит на шкуре, раскинувшись, и в угасающем свете костра лицо выглядит удивительно мирным, без княжеской серьезности, что так часто его сопровождает.

Не стерпев от любопытства, иду на звук, представляя, что сказал бы Рион. Что-то вроде «отважная Птичка».

Ночные тени, движущиеся вместе со мной, настораживают. Слышу хриплое бурчание – где-то совсем рядом. Ириней.

Каждое шуршание под ногами заставляет прислушаться. Подойдя ближе к источнику звука, пытаюсь притаиться за деревьями так, чтобы не выдать себя с крыльями сразу. Вижу, как воевода, размахивая руками, с кем-то ожесточенно спорит, его голос – приглушенный, сердитый, но больше людей не нахожу.

Зато замечаю летающую над ним сороку. Стараясь остаться в тени, я наблюдаю за происходящим. Не то чтобы это было особенно важно, но подглядеть, как выпивший Ириней болтает с сорокой…

Птица ведет себя странно. В один миг зависает в воздухе, в другой – резко меняет направление, и ее маленькие черные глазки, кажется, ловят каждое слово Иринея.

– Убирайся, – рычит он глухим, опасным голосом. – Что ты вынюхиваешь?!

Сорока, кажется, насмехается: то отлетает, то вновь подлетает ближе. Ириней резко выбрасывает руку вперед, но птица взмывает выше. Даже отсюда вижу улыбку, появившуюся на его лице, что больше похожа на звериный оскал:

– Лети обратно, пока цела. И передай своему хозяину: если не прекратит – я сам приду. Сломаю ему шею. Как сломаю твою, если снова увижу.

У меня по спине пробегает холодок. Птица издает резкий, пронзительный звук и исчезает в темноте.

Я замираю, боясь выдать свое присутствие. Вопросы безответно кружатся в голове. Ириней медленно выдыхает, плечи опускаются, руки – разжимаются. Лицо вновь становится привычным.

Он хмурится, оборачивается – и точно смотрит на меня. Заметил? Сердце замирает, и мне кажется, что Ириней слышит даже мое дыхание.

Но вот он отворачивается, усмехаясь, и бросает через плечо:

– Знаешь, не так-то просто спрятаться от того, кто много лет читает повадки дичи.

Я замираю, не в силах ответить. Он точно понял, что я здесь, и теперь ждет ответа. Ничего не поделать, нет смысла скрываться и дальше. Выпрямившись, выхожу из укрытия, стараясь держаться уверенно, хотя внутри все дрожит.

– Я и не пыталась спрятаться, – отвечаю, подойдя ближе. – И мне не так уж просто скрыться, честно говоря. Даже в ночи.

– Верю, – усмехается Ириней. Он выглядит уставшим и, возможно, более опасным, чем я привыкла видеть. Теперь, когда мы стоим лицом к лицу, я понимаю, насколько напряжены его плечи, а в глазах пляшут тени.

– Птичка залетела не вовремя, – произносит он, слегка сжимая губы. Теряюсь, не сразу понимая: о сороке ли он или обо мне, нечаянно подслушавшей его полуночный спор с птицей.

Я киваю, силясь понять, что именно видела. Кого он имел в виду под «хозяином»? Но Ириней не дает возможности спросить, вместо этого меняя тему с такой легкостью, как если бы только что не бросал угрозы сороке.

– Что ты тут делаешь ночью? – спрашивает он, прищуриваясь. – Следила за мной? Если захотелось моего общества, в следующий раз просто попроси.

– Ничего подобного! – вспыхиваю я. – Просто не могла уснуть. Решила пройтись и, видимо, оказалась в нужном месте, в нужное время.

– Угу, – бурчит он, качая головой. – Вот что, Птичка. Возвращайся к князю под бок, там безопасно.

– Для меня нигде не может быть опасно, – тихо напоминаю я. – Могу за себя постоять. Почему никто не верит?

Он долго молчит, словно взвешивая, что сказать, а потом просто пожимает плечами:

– Охотно верю, но твоя безопасность мне поручена. Возвращаемся.

С каждым пройденным шагом, каждой волной прохладного ночного воздуха я постепенно сбрасываю чары браги. Все то, что раньше казалось размытым и зыбким, вновь обретает привычные формы. Ириней молча идет рядом, и его присутствие, как ни странно, кажется неожиданно успокаивающим. Вспоминаю рассказы о его прошлом, но почему-то знаю, что мне он не навредит.

Мы возвращаемся в лагерь, где царит глубокая тишина и покой. Вокруг спят все, кроме дежурных стражников, которые тихо переговариваются на постах. Неспешно проходим место, где еще недавно пылал костер и раздавались смех с гомоном. Теперь там едва тлеют угли, и двое князей мирно спят на шкурах. Спокойное, безмятежное лицо Риона освещает лишь слабое мерцание огня. Я застываю, засмотревшись.

Впереди виднеется мой шатер, светлый полог которого легонько колышется на теплом ветру. Я останавливаюсь, оборачиваясь к Иринею:

– Спасибо. Ну, что проводил.

– Всегда рад, – говорит Ириней, пытаясь улыбнуться, но в глазах мелькает усталость, скрытая за привычной силой. Воевода подавляет зевок и говорит: – Доброй.

– И тебе спокойной ночи, – улыбаясь, отвечаю я.

Все тревоги и вопросы остаются снаружи, а я наконец, войдя в шатер, позволяю себе расслабиться, упасть на мягкие подушки и окунуться в теплое забытье. Где-то рядом мирно посапывает Белава, и я впервые за несколько дней вне сада, в совершенно неизвестном краю, ощущаю себя дома. Вот так – совершенно без ответов, среди звуков чужого, но гостеприимного мира я наконец обретаю покой.