Из летописей:

Северинские – княжий род из Белогорья, что прославился единением с суровой северной природой да умением держать под рукой обширные земли. В их символах отражались чистота снега и величие гор белоснежных, как сама душа их края. Ныне род сей угас, потомков его более не обрести среди живущих.

Коридоры дворца погружены в небывалую тишину: многие, похоже, ушли в город на праздник, забрав с собой привычную суету. Лишь наши с Белавой шаги гулко отзываются эхом под сводами. Служанка поправляет белого цвета ленты, вплетенные в мои иссиня-черные волосы, и мы движемся к главному выходу. Третье по счету платье с момента моего прибытия – легкое, молочного оттенка, с мерцающим рисунком перьев на лифе и длинных струящихся рукавах – колышется при каждом шаге. Белава исподволь любуется результатом своих стараний.

– Мне вот интересно, – говорю я с легкой насмешкой, – Риону нечем больше заняться, кроме как подбирать мне платья?

Белава загадочно улыбается и поднимает брови.

– Он не подбирает, госпожа. Только сегодня. Остальные одежды портные отдают по готовности.

Вот как. Ну что ж. Значит, княже сегодня хочет видеть меня в белом – я заинтригована.

У массивных дверей нас уже поджидают трое: Рион, Иван и Ириней. Каждый держит в руках странные предметы из меха и ткани. Стоит нам приблизиться, Иван с Рионом приветственно кивают, а Ириней низко кланяется – и я снова чувствую себя слегка не в своей тарелке.

Рион подходит ближе, в одной руке у него что-то рыжее, в другой – нечто белоснежное и воздушное.

– Это тебе. – Он протягивает мне лебединую маску, вырезанную так искусно, что сначала я заглядываюсь на перья, клюв и только потом принимаю. Князь касается моих пальцев, передавая ее, а заодно и волну жара, что поднимается по рукам к шее, а затем – к щекам. – Надень, горожане сегодня в масках, так будет проще скрыться от любопытных взоров. Она отвлечет внимание… от…

Я приподнимаю бровь:

– От чего же?

– От твоей красоты, – неожиданно твердо отвечает он, чего я совсем не ожидаю. Он хотел сказать «от крыльев», я уверена, но теперь дыхание снова сбито.

Прикладываю маску к лицу, чтобы не было видно, как я зарделась. По бокам изделия свисают белые атласные ленты, с которыми Рион вызывается помочь, заходя мне за спину. И только когда князь пропадает из поля зрения, я вспоминаю о существовании Ивана и Иринея, которые тихонько толкают друг друга локтями в бока, тихо прыская от смеха.

– А у вас какие маски? – спрашиваю, не давая им повода для новых шуток. От пальцев Риона, скользнувших вдоль лица, к уху, а затем к затылку, кожа горит еще сильнее, и скрывает это лишь маска. Без нее я, наверное, краснее спелого яблока.

– У меня хорек, – оживляется Иван, прилаживая к лицу маленькую звериную мордочку. – Мое княжество – Белогорье – страждет от крыс, а хорьки у нас в почете: охотятся на тварей знатно.

А я и забыла, что этот молодой добрый мужчина – тоже правитель.

Ириней поднимает к лицу черную маску волка, закрывающую все лицо целиком, в отличие от наших. Глухо бросает в ответ на мой вопрос:

– Волк.

Окидываю его взглядом – иронично думаю, что змей этакий, а на вид-то хорош. Но про себя улыбаюсь, не желая провоцировать.

– Ну что, готовы? – негромко спрашивает Рион, закрепив мою маску. Он надевает свою рыжую, лисью, и только глаза да чуть угадываемая насмешка губ выдают его привычный дерзкий вид.

Мы направляемся во двор. Слабый ветер шевелит полы плащей, подгоняя к воротам. Я вижу перед собой спины мужчин, иду следом, пытаясь на ощупь определить грань между страхом и азартом: впереди меня ждет городская ночь, а позади остается открытая рана. В голове до сих пор шумят слова из летописи.

– Князья! – окликает Володарь, дожидающийся нас у ворот вместе со стражниками. Рядом с ним стоит Марфа, затянутая в роскошное платье с россыпью янтаря, а короткий плащ с оторочкой рыжеватого меха плавно ниспадает с плеч. Маска, искусно вырезанная в форме мордочки белки, сияет позолотой.

– Марфа, – наигранно вежливо произносит Рион, – рад, что ты решила присоединиться.

– Я не могла пропустить такое событие, – отвечает она, одаряя меня колким взглядом и улыбкой: яд, смешанный с медом.

Ворота отворяются, и вот уже мы, в компании четырех стражей, идем по узким улочкам, вымощенным булыжником. Спустя время выходим на площадь, и тут меня охватывает удивление: улицы полны людей в нарядных одеждах и масках, воздух наполнен благоуханием свежих ягод, вина и трав, незнакомых, но таких терпких, что кружится голова.

Люди бросают на меня любопытные взгляды. Шепот разносится по толпе, чьи-то глаза светятся восхищением, кто-то украдкой указывает в мою сторону. Ветер носит фрагменты смеха, музыки, где-то звучат колокольчики.

– Любовные заговоры на ветер, – шепотом поясняет Рион, заметив, как я останавливаюсь у группы женщин, шепчущих над узлами трав. – Это такой стародавний обычай в день Стрибога. А видишь вон те ленты на ветвях? Тоже заговорные – на здоровье.

Сумерки опускаются на город, укутывая улицы и площади. Дети, смеясь, пускаются в беготню с бумажными змеями, и ленты, струящиеся за ними, подхватывает ветер. Некоторые змеи взмывают так высоко, что теряются в темнеющем небе, сливаясь с первыми звездами. Взрослые в ярких праздничных одеждах окружают костры, бросают в пламя душистые травы и зерна, выносят дары на поле, словно надеясь, что ветер подхватит подношения и унесет к самим богам, туда, где светлая дымка растворяет все их желания и надежды.

От этого водоворота красок, напевов, звуков и запахов внутри меня поднимается что-то легкое, почти забытое – не то восхищение, не то тоска. Ветер словно мягкими пальцами ласкает крылья, неся с собой обрывки детских голосов и смех. Мне так хорошо.

Пока ночной праздник расцветает вокруг, мы медленно продвигаемся к главным воротам. Мимо проносятся аллеи и ярко освещенные площади, дома с резными ставнями и балконы, украшенные цветами и лентами. Мужские взгляды цепляются за меня, а в груди растет какое-то новое, тревожное чувство – ведь все это внимание обращено на меня.

Рион незаметно сокращает расстояние между нами. Я ощущаю его руку, осторожно касающуюся локтя. Он ограждает меня от толпы и любопытных взоров, насколько это возможно. В его движении есть что-то гордое и почти собственническое, и я не противлюсь, ведь это желание защитить и оградить.

Главные ворота кажутся огромными и внушительными. Они далеко превосходят те малые, через которые я попала сюда: украшенные резьбой, врата вздымаются к самому небу. Я запрокидываю голову, рассматривая их, и в этот момент Рион наклоняется ближе, полоснув губами край моего уха:

– Не переживай, Пернатая, я не отойду ни на шаг. Наслаждайся вечером. Оставь Сирин где-то далеко, сегодня ты – просто Веста.

– А ты – просто Рион?

– Кто же еще? Никакой короны, – усмехается он и тянет уголки губ вверх. Думаю о том, чтобы в спокойное время узнать, где же его корона на самом деле. – На поле сейчас самое веселье. Там больше места, чем в городе, и все смогут свободно гулять, петь и танцевать у костров. Для некоторых праздник Стрибога – единственная возможность встретиться и поделиться радостями или горестями, которые накопились за год. И единственная возможность стать ближе к далеким и молчаливым богам.

Мы покидаем городские стены и переходим на обширное поле, где уже вовсю полыхают костры и люди в масках переходят из круга в круг, качая головой под завораживающий ритм свирели.

– За теми кострами, слышишь, льется многоголосие? Они поют старинные обрядовые песни, чтобы задобрить Стрибога и попросить у него ясных дней и доброго ветра. – Рион указывает на высокие столбы, увитые разноцветными лентами и зелеными ветвями. – А это – ветровые пояса, чтобы духи помогли разогнать болезни и защитили скот.

Я жадно слушаю каждое слово князя, безустанно оглядываясь по сторонам. В самом сердце поля возвышается большой, обрамленный ярким светом костер. Танцующие в полутьме сплетаются в живой хоровод: чьи-то смех и песня, блики на их лицах, мерцание обрывков лент – все кажется нереальным, сотканным из огня и ночи. Я останавливаюсь, не сводя глаз с искр, летающих над головами, и меня внезапно ошеломляет мысль: жила ли я на самом деле до этого мгновения?

– Кажется, нас ждет волшебная ночь, – вздыхаю, оборачиваясь к Риону, и встречаюсь с его взглядом. Теплые отсветы костра оживают в его глазах и высекают озорные искорки, и я готова поклясться: он смотрел на меня до того, как я повернулась.

Он выбрал смотреть на меня, когда вокруг так красиво.

– Я надеялся, что тебе понравится.

Поле кажется бескрайним. Скошенная трава ровными снопами сложена у края, а в центре возвышаются несколько других костров. Их огонь мерцает, перекликаясь с легкими огоньками бумажных фонариков, что словно светлячки плавают в воздухе. Люди бродят между ними, смеются, поют, приносят подношения на алтари, украшенные свежими цветами и венками из разнотравья. Вокруг раздаются звуки свирели и гуслей, от которых хочется улыбнуться и забыть обо всех тревогах. Ветер ласково обдувает лицо, треплет подол моего платья, играя с тонкими лентами, вплетенными в волосы, и только ленивый не бросает взгляд на мои крылья.

– Красиво, правда? – Тихий голос князя, пробившийся сквозь шум толпы, заставляет меня вздрогнуть. Теплое дыхание касается шеи и убегает с отстранившимся Рионом, и я расстроенно вздыхаю.

– Очень, – шепчу, не решаясь повернуться. – Никогда такого не видела.

Рион делает шаг в сторону, позволяя мне любоваться праздником, но я кожей ощущаю его взгляд – внимательный, изучающий. Почему же мне хочется, чтобы он не смотрел вот так на других?

– Еще один старинный обряд, – продолжает он, чуть кивнув в сторону одного из костров. – Со времен праотцов верят, что ветер, уносящий пепел, приносит счастье и урожай. В эту ночь как никогда близко к нам боги. И забытые ими обряды.

В той толпе мелькает знакомый облик Марфы. Она склоняется к Володарю, что-то шепчет ему. Линия губ напряжена, плечи острые, сведенные вместе: боярыня вновь на что-то зла.

– Давай пройдемся, покажу тебе кое-что. – Рион уводит меня в глубь поля, между рядами снопов, и я теряю Марфу из виду. – Видишь эту арку? Это место особенное – здесь читают самые важные заговоры. Любовные и обереги для детей, к примеру. Говорят, если встать под нее и прошептать свое желание, оно обязательно сбудется.

– Правда? – спрашиваю я. – Неужели можно просто так попросить счастья? У богов, которые лишили нас с сестрами его по праву существования?

– Хочешь попробовать? – Он останавливается, опираясь рукой на старую резную балку. – Тебе не обязательно делиться с нами своим желанием. Просто загадай, и все.

Смотрю на него и вижу, как в зеленых глазах пляшут отблески костра. Неожиданно становится тепло, и я, сама того не понимая, делаю шаг вперед и становлюсь под арку. Закрываю глаза и на миг забываю обо всем. О яблоках, о лживом Лукиане, о прошлом. Чувствую, как ветер мягко трогает лицо, ласкает крылья, и шепчу:

– Пусть мы с сестрами найдем свое место. Пусть никто не сможет причинить нам вреда. Пусть я узнаю правду.

Когда я открываю глаза, вижу Риона, стоящего чуть в стороне, и его лицо кажется удивленно-спокойным. Он кивает, будто услышал каждое слово, и делает шаг ближе.

– Я не в силах повлиять на богов, но обещаю, что сделаю все возможное, чтобы желание сбылось. Веста, я…

Я не успеваю услышать его слова – где-то в толпе поднимается шум. Люди вдруг начинают оглядываться, указывая на что-то в стороне. Перекрикиваются, замирают.

Пламя костров колышется, тени становятся длиннее и гуще. Сердце вдруг сжимается, и я непроизвольно хватаю Риона за руку.

– Что там происходит?

– Не знаю, – хмурится он, переводя взгляд с меня на толпу и обратно. Стража, все время околачивающаяся неподалеку, сбредается к князю. Боковым зрением вижу черную тень Иринея. – Не отходи от меня.

Я успеваю заметить, как где-то за кострами вдалеке вспыхивает яркий свет. Огонь, который не похож на мирное пламя. Огнище, что разгорается там, где его не должно было быть.

– Это поджог! – выдыхаю, чувствуя, как холод пронзает тело. – Там кто-то…

Вдруг мне становится страшно: я понимаю, что в этом огромном огненном круге, куда направлены все взгляды, стоит маленькая фигурка, зажатая между языками пламени. Ребенок.

Все происходит так быстро, что я не успеваю понять.

– Веста, стой! – слышу я голос Риона позади. Не просто зовет – вскакивает в грудь, хватает изнутри, но не больше: ему за мной, взмахнувшей крыльями, не поспеть. Если бы мог, он бы сам встал между мной и пламенем. Но я – быстрее.

Кажется, даже не дышу, все внимание нацелено только на нее. Девочка с белокурыми волосами, застывшая в центре пылающего круга, стоит совсем неподвижно. Не плачет, не кричит. Ее лицо удивительно спокойно.

Взгляд девочки пронзает меня неожиданной зрелостью. Он кажется до странности знакомым.

– Держись! – кричу, едва ли не срывая голос, взмывая вверх и бросаясь прямо в огонь. На миг мне чудится, что девочка… Улыбается? В ее глазах мелькает нечто чудное – вызов или насмешка, и прежде, чем я успеваю осознать это, крылья уже обжигает жар, но я лечу дальше, сквозь дым и пламя, чувствуя, как оно жадно трогает перья. Сильный взмах – и я у самой земли, подхватываю ее, крепко прижимая к себе. Огонь шипит вслед, но я не выпускаю ее из рук. Вскакиваю, снова взмываю вверх, лишь бы подальше от яростных языков пламени, пока все тело не сковано болью. Дышать тяжело, каждый вздох наполняет легкие горячим, горьким воздухом, а крылья подрагивают, и я едва успеваю выбраться за огненный круг, падая коленями на землю.

– С тобой все в порядке? – шепчу, хватая воздух ртом и прижимаю девочку к себе крепче. Она тихо смотрит на меня огромными голубыми глазами, и в них нет страха, нет боли. Только леденящее, тяжелое спокойствие, от которого внутри все переворачивается.

– Княжна… – Тонкий и кристально чистый голос почти не похож на детский. Я растерянно моргаю, пытаясь понять, что это за странное чувство, что ворочается во мне.

– Я не княжна, – почти шепотом говорю я. Отчего это слово отзывается чем-то глухим в памяти? Я моргаю, сбитая с толку. – Как твое имя?

– Яра. – Ее взгляд по-прежнему спокоен. Вместо ответа девочка опускает веки и прижимается к моему боку еще крепче, будто наш разговор исчерпан. А я все еще ощущаю этот странный холодок на душе, пока продолжаю держать ее на руках.

Люди вокруг толпятся, кто-то кричит, кто-то бежит к кострам с ведрами воды, но все их взгляды прикованы к нам. Лица полны удивления и благоговейного восторга, я слышу, как кто-то шепчет, что богиня Лада снизошла к ним на крыльях в этот вечер.

И только в этот момент до меня доходит, что сотни горожан видели меня, летящую в небе. Для каждого теперь очевидно, что мои крылья отнюдь не часть наряда.

– Ты не обожглась? – срывающимся голосом спрашиваю Яру, отчаянно пытаясь не замечать пристальные взгляды толпы.

– Веста! – Рион оказывается рядом быстрее, чем я успеваю обернуться. Падает на одно колено – и его ладони уже сжимаются на моих плечах. Боль. Настоящая, сильная. – Ты что творишь?! Ты вся в огне! Посмотри на себя!

Он хватает меня в объятия сильными руками – резко, отчаянно, до хруста меж ребер. Держит, словно боится, что я снова сорвусь в пламя. Держит так, как если бы мог сгореть за меня – и согласен был бы сгореть.

– Говорил быть рядом, Пернатая, просил! – Он дрожит. Не от холода – от страха за меня. До самых костей. Я чувствую.

С трудом поднимаю взгляд. Все вокруг плывет, цвета тускнеют, звуки тонут, остается только он – и она. Та, чью жизнь я все-таки спасла.

– Я… в порядке… – выдыхаю я. Голос – чужой, губы пересохли. – Яра… она не пострадала?

Рион не отвечает. Только смотрит. В меня, в пепел на моей коже.

К нам подбегают остальные. В этот момент девочка шевелится под рукой, и я ощущаю легкое, размеренное дыхание. Иван тут как тут, мельком касаясь девочки пальцами, ищет на ее теле раны. Я не вмешиваюсь, просто смотрю на князя, пока его лицо не смягчается.

– С ней все хорошо, – говорит Иван, и я ловлю его обеспокоенный взгляд на себе. – А ты… Веста? Как ты?

– Кто это сделал?! – прорывается Ириней, и ярость воеводы так велика, что, кажется, не умещается в нем. Глаза горят голубизной, он рвется вперед, словно охотник, уже почуявший добычу. – Дружина, прочесать все вокруг!

– Ириней, – слышится стальной голос Риона. Одним жестом руки он останавливает вспыхнувшего воеводу. Я поражаюсь, что в князе столько тихой силы, и даже Ириней невольно отступает: – Сейчас не время. Весту нужно вывести отсюда. Пусть остальные осмотрят все. Никто не должен скрыться.

– Мама! – внезапно оживляется девочка. Ее глаза вспыхивают, и она устремляет взгляд в толпу. Я всматриваюсь, пытаясь уловить ее направление, но не вижу никого, кто привлек бы ее внимание. – Мама, мамочка!

Не успеваю среагировать, как девочка вырывается из рук. Я смотрю вслед убегающей фигурке. Она исчезает в море масок и лиц, а я остаюсь стоять на месте, ощущая, как сердце все еще бьется в ушах.

Пламя, дым, крики, страх мой и чужой – все смешивается, но внезапно теплый голос вырывает из этого водоворота.

– Она будет в безопасности, – мягко произносит Рион, подойдя ближе. Я оборачиваюсь, и наши глаза встречаются. В радужках цвета туманных хвойников пляшут пожары. Я почти теряюсь в этом взгляде, забывая обо всем – даже о пепле, горечи в горле и боли в теле. Только он. Не сразу, но замечаю кровь на его губе и очевидный след от зубов.

– Ты напугала меня, – хрипло признается он, заметив мой взгляд, и мелькнувшим кончиком языка стирает алую полоску. Проходит миг, и та вновь проявляется.

Его откровенность застает врасплох. Чувствую, как на щеках появляется румянец, но надеюсь, что пепел его скрывает.

– Прости, – шепчу, не зная, что еще сказать.

Рука Риона нерешительно, будто князь спрашивает разрешения, тянется к моей щеке. Не думая, осторожно веду рукой и кончиками пальцев касаюсь распухшей губы, стирая алую каплю. Кожа князя горячая под моим прикосновением. Он не отстраняется, лишь внимательно смотрит на меня темнеющим взглядом. Между нами повисает мгновение тишины, в котором исчезают все звуки вокруг.

Я слышу только его ровное дыхание. Мне вдруг совершенно нет дела до толпящихся людей вокруг.

– Главное, что ты в порядке, – говорит Рион. Он улыбается, и эта улыбка согревает. Лишь бы мне в ней не сгореть – это чувство опаснее настоящего огня. – Заживет.

Шум толпы вокруг постепенно возвращает нас в действительность. Я не без помощи князя поднимаюсь на ноги и замечаю усталость, навалившуюся на плечи.

– Тебе нужно отдохнуть, – мягко говорит Рион. – Позволь проводить тебя.

Я благодарно киваю.

Люди вокруг провожают нас взглядами. Мы медленно идем бок о бок через поле, затем по улочкам, через площадь, и прохладный вечерний воздух помогает собраться с мыслями. Присутствие Риона рядом успокаивает, а молчание между нами не кажется неловким.

У самого замка он спрашивает:

– О чем думаешь?

О тебе.

– Просто… благодарна тебе, – отвечаю я.

Он на мгновение останавливается, затем тихо произносит:

– Это я благодарен. И до конца своих дней в неоплатном долгу перед тобой. Начну выплачивать его уже завтра. Найду поджигателя. И того, кто бесстрашно позволил себе выкрасть молодильное яблоко перед князьями.

Дворец встречает тишиной. Ни слуг, ни придворных – никого.

Мы поднимаемся по лестнице, и у дверей отведенных мне покоев я поворачиваюсь к нему:

– Спокойной ночи, князь.

– Спокойной ночи, Птичка.

Рион не торопится уходить, поэтому я первой вхожу в комнату и закрываю дверь, прислоняясь к ней спиной, насколько позволяют крылья. На губах играет улыбка, и я не спешу ее прогонять.

Ненадолго замираю, не в силах оторваться от этой тишины – впервые за день. Все стихло: боль в теле, тревога в груди, даже мысли, до того толпящиеся как рыночные торговки, наконец притихли. Я просто стою и дышу.

– Госпожа? – доносится из глубины комнаты негромкий голос.

Оборачиваюсь. В дверях купальни появляется Белава с кувшином в руках, на щеках ее – жар от печи или, может быть, легкий испуг от того, что она боится потревожить меня.

– Я велела стелить вам чистое белье и разогреть купель, – объясняет она, – подумала, вы захотите…

– Спасибо, Белава, – перебиваю ее мягко. – Я действительно хочу.

Вхожу в просторное помещение, где мягкий свет зажженных служанкой свечей отражается от гладкой поверхности воды. Останавливаюсь перед зеркалом, поверхность которого затянута легкой дымкой пара, размывающей черты моего лица. Когда-то в него так же смотрелась княгиня Василиса, отчего смущенно отвожу глаза, будто она все еще могла подглядеть за мной. Белое платье, утром безупречно чистое, теперь покрыто пеплом и золой.

Белава помогает снять его, и ткань мягко скользит по коже, опускаясь на каменный пол. Провожу пальцами по волосам, вынимая мелкие соринки.

– Я позволила себе добавить в воду лаванды и мелиссы, – говорит служанка напоследок, покидая купальню, – отдохните, госпожа. Пусть ночь будет мягкой.

Подхожу к купели, наполненной теплой водой. Благоухание трав наполняет воздух, успокаивая и умиротворяя. Осторожно опускаюсь в воду, и тепло обнимает тело. Вода ласково касается обожженных перьев, и я наблюдаю, как темные следы пепла растворяются, уходя прочь.

Закрыв глаза, погружаюсь с головой, позволяя тишине окружить меня. На несколько мгновений забываю обо всем, просто находясь в состоянии невесомости.

Выныриваю и откидываюсь на край купели, глядя на мерцающие свечи. Мысли возвращаются к Риону. Что будет дальше? Я пришла сюда в поисках ответов, но вместо этого нашла новые вопросы. Сестры ждут меня. Я должна узнать правду о нашем… о своем прошлом.

В библиотеке не нашла ничего. Может быть, здесь нет ответов и мне придется вернуться ни с чем. Мысль о том, что нужно покинуть это место и оставить Риона, вызывает странную… грусть. Пустоту.

– Что же делать? – шепчу, открывая глаза.

Вздохнув, с трудом выхожу из купели под весом мокрых крыльев и заворачиваюсь в полотенце. Подхожу к зеркалу и провожу рукой по стеклу, стирая дымку, встречаюсь со своим взглядом.

– Разберемся завтра, – тихо обещаю себе.

Возвращаюсь в спальню в мягкой белоснежной сорочке, забираясь под покрывало. Лежа в темноте, слушаю отдаленные звуки ночи и позволяю мыслям унестись далеко. Может быть, ответы придут сами, когда наступит новый день.

С этими мыслями постепенно погружаюсь в сон, где пламя и крылья переплетаются с образами темных глаз. И даже кажется, что голос Риона зовет откуда-то издалека.

– Веста…

Я вздрагиваю и открываю глаза. В комнате тихо, лишь лунный свет скользит по полу. Но голос вновь раздается, теперь отчетливее.

– Пернатая, ты спишь?

Понимая, что это не сон, встаю и подхожу к источнику звука – к окну. Отодвинув занавеску, выглядываю наружу. Внизу, под окном, стоит Рион, освещенный серебристым сиянием луны. Взъерошенный, лишенный княжеского лоска, одетый в простую, даже не подпоясанную, белую рубаху. Настоящий.

– Рион? – спрашиваю, удивленная его появлением.

– Прости, что тревожу в такой час, – говорит он тихо, но так, чтобы я слышала. – Но нам нужно поговорить.

– А почему на улице? Твои покои за стеной.

– Я не мог уснуть и вышел подышать, – коротко и нетерпеливо отвечает он. – Можешь спуститься?

И я могу, вот только…

Оглядываю тонкую сорочку, что льется по телу, и понимаю: больше одежды в спальне нет, сегодняшнее платье отправилось одним только Богам известно куда, а прошлые сарафаны Белава как приносила, так и уносила с собой, видимо стирать.

– Подожди, я сейчас.

Пытаюсь смастерить подобие накидки из покрывала, но тщетно – мешает крыльям. Еще пару мгновений борюсь с осознанием неизбежности происходящего и подхожу к окну.

Без лишних слов расправляю крылья, позволяя себе на мгновение ощутить их свободу. Взлетаю в ночное небо, чувствуя, как прохладный воздух обнимает меня, проникая сквозь легкую ткань сорочки. Несколько взмахов – и мягко приземляюсь рядом с Рионом.

– Эффектно, – говорит он, и я не могу не заметить хитрую улыбку, играющую на губах. В ночи его взгляд беззастенчиво чернеет, прокатившись по моим очертаниям, и теперь все, что я вижу, – бездонные темные зрачки.

– Так о чем князь желал поговорить? – спрашиваю, стараясь придать голосу спокойствие, хотя внутри все мгновенно закипает и завязывается узлом. Мы во внутреннем дворике. Одни.

Князь усмехается своей мысли, которая остается загадкой. Рион, словно ведя внутреннюю борьбу с собой, проигрывает и признается вслух:

– Когда ты бросилась в огонь, я испугался. Настоящий страх, такой, что не мог дышать. Я боялся, что могу потерять тебя. Как в далеком прошлом потерял ее.

Мне не нужно объяснений, чтобы понять: речь о матери. Рион складывает руки на груди, закрываясь, и я мельком в его глазах разглядываю печаль, живущую внутри годами. Князь привычно закусывает губу, где недавно красовалась открытая, а теперь подсохшая ранка. Возвращаясь из пучины воспоминаний о княгине, он шумно сглатывает и запускает пятерню в волосы прежде, чем сипло продолжить:

– Можешь считать меня слабым или трусом, но смерть княгини отпечаталась во мне раскаленной тавровкой. Я запретил себе любить так же сильно, как ее, и запер сердце в самом дальнем уголке души.

Под открытым небом становится невыносимо тесно. Рион беззастенчиво наклоняется и приподнимает мой подбородок указательным пальцем, не спрашивая разрешения, в очередной раз поймав в омут изумрудных глаз. А я и не противлюсь.

– Мне хотелось править в Велесовых землях в одиночку, не знать радости отцовства, оградиться от любой любви, кроме как к братьям и отцу. И вот я нахожу тебя.

Не понимаю, как порой он может быть столь обжигающе холодным, сколь в одночасье перемениться в пламень. И я, как извечный, непрерывный поток воздуха, как сильный взмах могучих крыльев, вдруг хочу всегда его распалять.

Неожиданно для самой себя тянусь к его лицу и, едва касаясь пальцем, провожу дорожку от высокой, острой скулы к гордому подбородку, задержавшись у маняще приоткрытых обветренных губ. На нижней снова выступает капелька крови, когда князь нещадно закусывает ее.

– Можешь думать, что я последний мерзавец, – говорит князь, и я вижу, как стойко он держится, сохраняя расстояние между нами, – но внутри все ликовало, когда там, в библиотеке, мы не нашли ответов и я понял, что ты задержишься здесь еще хоть ненадолго. Со мной.

– Я тоже не хочу уходить, – тихо признаюсь, ощущая, как пылает кожа Риона под пальцами. Не знаю, когда успела это осознать. Когда видела бесконечный, плещущийся в его бездонных глазах страх за меня посреди горящего поля? Может, тогда, когда он прижимал меня к себе там, на полу библиотеки? Или и вовсе в лесу, когда до того мало знакомый мне человек, не задумавшись ни на мгновение, усадил на своего коня, промыв открытую рану?

– Так оставайся, – слышу почти мольбу в голосе Риона, от которой ноет под ребрами. Чувствую, как пальцы Риона находят дорогу к моей талии. – Я князь, передо мной нет закрытых дверей. Единственный запертый замок был в моем сердце. И я, силившийся выбросить ключ навсегда, безропотно отдал его тебе, сам того не заметив. Мы найдем ответы на все вопросы, на каждый, на сотню новых – только не уходи.

– Ты же знаешь. Я не могу. – Мысли в голове все твердят, все кричат: «Уходи, оттолкни, тебя ждут сестры, ты не посмеешь предать долг, Боги покарают». И среди них единственно правильная шепчет: «Целуй».

Судорожно вздыхаю. И целую.

Все тело вздрагивает, когда я, приподнявшись на носочках с небывалым рвением, прижимаюсь к его груди. Глаза Риона оторопело расширяются прежде, чем он успевает понять, как мои губы встречаются с его – горячими, сухими, сладкими и одновременно солоноватыми от крови. Интуитивно раскрываю губы, прикрываю веки и подаюсь ближе, когда требовательным движением князь притягивает меня к себе, и я утопаю в этом напоре.

– Останься… – Его голос становится горячим, упрямым шепотом, и внутри все обрывается в ответ. Кажется, мир вокруг исчезает, оставляя только нас двоих: его дыхание, такое обжигающее, его руки, уверенно сжимающие мои плечи, его губы, которые знают, как целовать. Все глубже, горячее, страстнее. Как если бы мы пытались вытеснить все, что стоит между нами, разрушить все страхи и сомнения, сжечь их в огне, как вдруг…

– Это глупо, сумасбродно.

Голос Милы в голове тушит пламя, будто его и не было. Я распахиваю веки и вмиг пытаюсь отступить назад.

– Мне нужно идти, – шепчу, едва удерживая дрожь в голосе. Рион, чье дыхание сбилось, непонимающе оглядывает меня. Идти куда? В спальню? Обратно в сад? Хочется провалиться под землю прямо на этом месте.

Взгляд князя мрачнеет. Рион не отпускает. Наоборот, его руки сжимают крепче, как будто он боится, что я исчезну, если он ослабит хватку. В глазах вижу борьбу: он хочет, чтобы я осталась, но понимает, что не имеет права этого требовать.

– Мне жаль. – Нижняя губа предательски подрагивает. Влага собирается в уголках глаз, я почти чувствую, как вот-вот заплачу от осознания: я наконец нашла свое место.

Но остаться здесь не могу. Поддавшись внезапному порыву гнева, выпаливаю:

– Я искренне сочувствую, что твой отец оказался болен. Иначе ты бы не побрел в библиотеку в поисках ответов, не наткнулся бы на летопись лазутчика и уж точно не оказался бы в тот день на опушке сада.

Отпрянув назад, я было готовлюсь взлететь, но вижу на лице князя странную, новую эмоцию и замираю, стоит ему выставить руки вперед и сказать:

– Стой!

– Я уже сказала, – отвечаю, покачивая головой, и ликую внутри – от еще одного мгновения подле него. Слова режут воздух как ножи, оставляя за собой тишину, в которой отдается рвущаяся на волю тоска: «Не могу остаться».

– Я не об этом. – Рион закатывает глаза и всплескивает руками, изнемогая от моего упрямства. Я узнаю этот жест привычного мне князя – надменного, с глупым, ребяческим нравом. И все же не могу сдержать улыбку, когда вижу знакомую гримасу, как будто поцелуй всего лишь минуту назад и не взбудоражил наши миры. – Мне кажется, я понял.

– Что именно? – приподнимаю вопросительно бровь, едва скрывая волнение. Подумать только, минуту назад я целовала этого заносчивого мужчину, а теперь мы стоим друг перед другом, будто ничего и не было.

Его взгляд мечется, глаза стекленеют – он отгородился невидимой стеной, погруженный в мысли.

– О вашем саде я узнал из летописи лазутчика, которого мой прадед отправил в сад, – наконец выдыхает он, срываясь на резкий шепот. – А откуда прадед знал, что сад есть? Как понял, что в нем есть что-то, что лазутчик должен найти?

Все вокруг будто замирает. Холодное осознание разливается по телу, оставляя за собой рябь из мелких мурашек.

– Откуда… – Осекаюсь, мой голос срывается, и я не могу заставить его звучать твердо. Рион медленно кивает, шагая ко мне, и снова оказывается непозволительно близко. Легкий ночной ветерок заставляет зябко поежиться, лизнув взмокшее тело. Теплые ладони князя тут же ложатся на мои плечи.

– Ответы на твои вопросы все еще можно найти. – Вижу на его лице надежду, правда, не понимаю, какую: что я найду то, что искала, или что останусь с ним. Но осуждать не могу: сама надеюсь на все. – Ильменево княжество – бывшая столица. Раньше все важные документы и летописи хранились там, а некоторые и по сей день лежат в подобии библиотеки. На момент постройки библиотеки в Златограде государственные архивные записи были слишком ветхими для перевозки, и отец приказал оставить их в замке на озере.

– И это значит, что…

– …мы едем туда, – завершает Рион. Легонько подпрыгиваю на месте от радости и нетерпения. И вдруг победная улыбка украшает лицо князя, когда он добавляет: – Я же говорил, что мы найдем все ответы.

– Не хочу вас расстраивать, княже, – подхватив волну веселья, отвечаю, покидая его руки, – но ответов мы еще не нашли. Только догадки.

В ответ он надменно фыркает и, играя в эту игру вместе со мной, добавляет:

– А догадки – это первый шаг к истине, верно?

– Только если за ними следуют действия, – поддразниваю, покусывая губу, чтобы скрыть улыбку. – Иначе они так и останутся пустыми словами.

– Тогда что же мы медлим? – В его голосе звучит дерзкий вызов, и, глядя на него, я вижу те же страсть и решимость, что кипят во мне. – Пора действовать.

– Завтра?

– Завтра. – Рион позволяет сделать мне пару шагов назад и сам поступает так же. Задержав взгляд на нем еще на мгновение, я взмахиваю крыльями – и вот уже оказываюсь на широком подоконнике спальни. Оборачиваюсь, вновь глядя на князя сверху вниз, и хоть он остался там, во дворике, трепет не перестает душить меня, мешая сделать вдох.

– Спасибо, что спустилась, – говорит Рион, а я так и вижу, как он старается спрятать широкую улыбку, но она все равно рвется наружу. – До утра, Пернатая.

– Спасибо, что позвал, – отвечаю, подхватив маленькую традицию – вторить его словам. И прежде чем князь разворачивается и уходит, добавляю: – И я ни за что на свете не посчитаю тебя слабым или трусом. Никогда.

Укладываюсь в постель, едва ли в силах унять дрожь и озноб. Проходит слишком мало времени, чтобы я могла забыть наш поцелуй – сладкий и терпкий, с металлическим привкусом крови. Дотрагиваюсь кончиками пальцев до еще помнящих томленое касание губ, внутри ругая себя за беспечность голосом Милы, и пытаюсь уснуть, предвкушая завтрашний путь.