Из летописей:

Иноземье – далекие края за пределами четырех княжеств, земли, где обитают иные народы со своими обычаями и устоями. Людей оттуда называют иноземцами.

Утро не приносит облегчения. Рассвет приходит неожиданно, пробуждая меня от тревожного, прерывистого сна. Голова тяжела от воспоминаний ночи, но первое, что я чувствую, – это голод. Чем дольше нахожусь за пределами сада, тем ярче его ощущаю.

Второе чувство – это сладость события, которое вот-вот сбудется после долгого ожидания. Сегодня я попаду в библиотеку.

И последнее – уже въевшаяся тревога. Где-то в замке находится молодильное яблоко у того, в чьих руках может обернуться бедой.

Медленно прохожусь по просторной спальне, разминая затекшие за ночь крылья. Шаги сами приводят к окну. За отворенными ставнями лежит Златоград, оживающий с первыми солнечными лучами. Город дышит, шумит, шепчет свои истории, люди снуют тут и там, проживая свои жизни.

Внимание привлекает птица, которая медленно кружит вокруг дворца, затем садится на карниз прямо напротив моего окна. Снова сорока. Не успеваю присмотреться, как легкий скрип двери за спиной возвращает в действительность.

– Госпожа, – показывается в дверях светлая голова Белавы. – Мы пришли помочь вам умыться и расчесаться, принесли одежду.

За ней семенит еще одна молоденькая девушка, держа кувшин с водой. Ее я вижу впервые, и в голове мелькает подозрение: не могла ли она взять яблоко?

Белава ставит кувшин на стол, а другая служанка бережно раскладывает одежду на кровати. Ткань платья глубокого синего цвета мягко струится, рядом ложится тонкий расшитый поясок. Замечаю, что спина вновь открыта.

– А где князь? – спрашиваю я, стараясь придать голосу безразличие. Хотя, наверное, мое волнение выдают теребящие кулон пальцы.

Девушки, смутившись, пожимают плечами: с раннего утра никто его не видел. Мне делается не по себе – я нагрубила, а он, точно хищник, бродит по замку, выслеживая таинственного вора. Приставил к моим дверям охрану.

Служанка выдергивает меня из дум и подает платье, тогда я решаюсь спросить:

– Откуда же столько одежды с открытой спиной? Ни у кого из вас такой не заметила.

– Вы правы, госпожа, – говорит Белава, учтиво отворачиваясь, пока я скидываю с себя вчерашнее платье, надевая новое, – князь в первый же день, чуть ли не с порога, отдал приказ одежду матери перешить так, чтобы спину не слишком глубоко открыть. Придворный портной так и сделал.

Слова эти выбивают землю из-под ног: значит, он долго хлопотал, чтоб мне было удобно в его мире. На мгновение я не нахожу, куда спрятать взгляд, – в душе поднимается непривычное тепло и стыд. Хочется прикусить язык и не открывать рот больше никогда: зачем же я так с ним?

– Значит, покойная княгиня Василиса носила эти платья? – почти шепотом произношу я. Пальцы замирают на застежках платья.

– Да, госпожа, – отвечает Белава, поправляя складки ткани. – Не волнуйтесь, никто этого не замечает – платья теперь как новые.

Словно это могло утешить. Я тихо вздыхаю, опуская руки вдоль тела, и нахожу себя в зеркале. Одежда на мне сидит идеально впору.

– Великий князь не мог видеть ни вещи, ни портреты усопшей госпожи, – задумчиво продолжает Белава, – но князь Иларион бережно хранил их здесь все эти годы.

– Вот как, – только и могу выговорить я, отворачиваясь к окну. Белава и ее спутница молча кланяются и покидают комнату, а я снова остаюсь одна.

До поры до времени. Тихий, ритмичный стук раздается в дверь, дыхание неожиданно спирает, когда я оборачиваюсь, поспешив открыть. Странная, непонятная мне улыбка озаряет лицо. И как скоро она появляется, так и угасает, когда на пороге вместо князя я вижу хмурого Иринея.

Облик полководца в черных одеждах, словно тень, сливается с полумраком коридора. В его глазах больше нет привычной искорки шутливости, что была в лагере и по дороге в Златоград. Он смотрит на меня серьезно, задумчиво, и мне невольно становится не по себе.

– Доброе утро. – Вижу, как ему самому неуютно, но Ириней склоняет голову в поклоне, и я отвечаю тем же. – Я сопровожу к завтраку.

Утвердительно киваю, уже было готовая выходить, как лицо напротив, насупив брови, приобретает угрюмое выражение. Ириней вглядывается куда-то мне за спину, поверх моей головы. Я настороженно оборачиваюсь, не понимая, что привлекло его внимание. Гулкий стрекот сороки прерывает утреннюю тишину. Птица, устроившись на карнизе, нахально глядит в окно своими черными глазками, раскинув подрагивающие крылья.

Ириней делает шаг вперед и, не дожидаясь разрешения войти, проходит мимо меня к окну. Одним быстрым движением руки прогоняет сороку. Та издает резкий звук и срывается с места, улетая прочь.

– Дурной знак, – бормочет он, закрывая ставни. Я молчу, не зная, что сказать. – Пойдем, госпожа, я проведу в столовую. Князь велел присматривать.

– А сам он?..

Но Ириней, покидая спальню, лишь пожимает плечами:

– Его Высочество не докладывает, – бурчит воевода, ускоряя шаг. Направляюсь следом, погрязнув в мыслях. Вопросов становится все больше. Ответов – нет.

– Он обещал провести меня в библиотеку.

– В библиотеку? Мне об этом неизвестно, хотя я, признаться, знаю многое. Лучше спроси у него лично.

Запутанные коридоры дворца приводят в небольшую столовую. В отличие от величественной пиршественной палаты, здесь все просто и уютно. Дубовые столы, покрытые льняными скатертями, расписные стены. В углах горят слабые лучины, отбрасывая мягкие тени на резные деревянные лавки вдоль стен. Пол устлан толстым ковром, приглушающим шаги вечно снующих слуг. Ноздри щекочет запах хлеба.

Иван, уже сидящий за накрытым столом, бросает на меня приветственный взгляд. Его улыбка кажется бодрой, но в ней я замечаю что-то неуловимо усталое: жители дворца еще не до конца оправились от переживаний за Великого князя, чья хворь ядовитыми лозами окутала не только его, но и всех вокруг. Иван приподнимается с места, жестом приглашая меня сесть, и я неохотно иду вперед.

– Доброе утро, – здороваюсь я, а глаза сами собой скользят по столу в поисках знакомого лица.

Младший князь, перехватив мой взгляд, который невольно задерживается на пустом стуле, мягко произносит:

– Не переживай. – Слышу заботу в голосе Ивана. Его звучание, хоть и не шутливое, так похоже на брата. – Рион всегда появляется в последний момент, привычка такая.

– Я не переживаю, – быстро отвечаю, хотя самой себе не верю, и подсаживаюсь к князю.

Бросаю беглый взгляд на Иринея, который молча занимает место чуть поодаль. Его обычно надменное, веселое лицо теперь серьезно, почти угрюмо, и это подмечаю не только я.

– Ты чего такой хмурый? – Иван с улыбкой обращается к Иринею, который только пожимает плечами в ответ.

– Утро такое, – коротко отвечает воевода и делает глоток чая из дымящейся кружки. Видимо, Ивану не было известно о случившемся ночью, в отличие от Иринея, который теперь, очевидно, станет мне тенью. – День будет долгий. Терпеть не могу торжества.

Не успеваю спросить, в честь чего праздник, как входит Рион – вместе с неотлучной Марфой – и внутри меня тут же отзывается странный трепет и горячий стыд. Князь занимает место за столом.

– Утро доброе. – Ее голос медовый, приторно сладкий. Марфа мостится на стул подле Риона. Далече от меня. – Теплого ветра нам всем, да будет благосклонен Стрибог.

Вот, значит, что за праздник.

– Прошу простить за опоздание, – говорит Рион негромко, хрипло, устало потирая виски пальцами. – Дела задержали.

Я киваю, стараясь не выдать беспокойства. Ириней со звонким хрустом надкусывает яблоко, рядом с Марфой опускается тарелочка с излюбленной черемухой. Сомневаюсь, что за завтраком, да и за любой трапезой, у них по обыкновению так тихо. Осознание того, что я здесь чужая, внезапно облегчает душу. Не из-за ссор – они мне безразличны.

В саду мне не было необходимости искать своего места. Теперь, среди этих холодных взглядов и сдержанных улыбок, я чувствую нечто близкое к привычному одиночеству. Как гора с плеч: они не принимают меня за свою, и в этом есть утешение. Мне совсем не обязательно искать привязанности здесь.

– Я хотела спросить тебя о библиотеке, – начинаю я, обращаясь к Риону.

Не успеваю продолжить, как меня перебивает тонкий назойливый голос:

– Библиотека? Ты что, читать умеешь? – Марфа смотрит на меня с презрительной усмешкой. И прежде, чем Рион успевает ответить, я говорю:

– Слушай, мы все уже поняли, что я тебе не нравлюсь, но, может, помолчишь?

Наступает неловкое молчание, только слышно, как Ириней шумно отхлебывает из кружки, а Иван опускает голову, стараясь не расхохотаться. Марфа багровеет от злости, но не успевает ничего вымолвить.

– Утро ясное, погода прекрасная. Думаю, боярыне будет приятно позавтракать на свежем воздухе. Прикажи накрыть стол во дворе, Горан, – холодным железом раздается голос Риона.

Стул со скрежетом отодвигается по полу. Марфа резко встает и шагает к двери, тяжело дыша. В этот момент на пороге появляется Великий князь, опирающийся на трость. Их взгляды встречаются на миг – в этом коротком моменте читается все: горечь, унижение, и ярость, которую Марфа с трудом скрывает. Она быстро опускает глаза, кланяется и покидает столовую, а за ней спешит Горан.

Как только боярыня уходит, я выдыхаю. Внутри поднимается теплая волна благодарности – не за то, что Рион вступился, а за то, что он остался спокойным и непоколебимым. Кажется, мои слова вчера его не задели, наоборот, он принял их.

Великий князь медленно проходит в зал. Он опирается на трость, едва заметно хмурясь. Иван, замечая его шаткость, вскакивает с места, чтобы помочь.

– Отец, ну зачем ты здесь? Тебе бы лучше позавтракать в покоях.

– Твое беспокойство излишне, – по-доброму журит сына Светогор, – в этом ты пошел в мать – чуткий.

Служанка, помогавшая мне утром вместе с Белавой, заботливо опускает перед Великим князем тарелку с дымящейся кашей. Тишина наконец отдает бразды правления разговорам, мягкому смеху, и я понимаю: Великий князь есть центр не только Объединенных княжеств, но и этой семьи. Мне вспоминается, с каким неистовым и рьяным упрямством Рион желал заполучить молодильное яблоко ценой жизни, и теперь у меня не осталось вопросов, почему он не пошел на попятную. Причина перед моими глазами.

– Отец, – зовет Рион, отодвигая в сторону почти нетронутую тарелку. – Прошлой ночью из спальни Весты было украдено молодильное яблоко. Я приказал усилить охрану и велел опросить слуг, но пока все безрезультатно.

Светогор продолжает спокойно есть, едва качнув головой в такт словам сына.

– Досадно. – Значит, есть кто-то, кто не боится ни князей, ни птицы Сирин.

И тут взгляд Великого князя – проницательный, глубокий, – задерживается на мне. В его зеленых глазах вспыхивает игривая искра, как у старого лиса. Меня вдруг охватывает странная мысль: если Рион будет стареть как отец, то когда-нибудь в его светлых волосах появится та же благородная седина, придающая суровой красоте что-то величественное.

– Вор уже далеко за пределами дворца, – предполагает Великий князь. – В усилении охраны нет необходимости, если ты только не планируешь защищать Весту от кого-то еще, сын. От себя, например.

Ириней поперхивается надкусанным блином, и переходящий в смех кашель вызывает у меня улыбку. Рион же закатывает глаза.

– С чего ты взял, что воришка покинул дворец?

– Я так полагаю, – рука Великого князя тянется к чашке с чаем, – он пришел, взял то, что хотел, и ушел, как будто его здесь и не было.

– Но кто он, если сумел обойти стражу и миновал всех караульных? – протягивает Ириней, задумчиво пережевывая блин, а его лицо медленно омрачается досадой. – Обошел даже меня. Кто он такой или, может, что?

Ириней умолкает. В этом взгляде, натянутом словно тетива, что-то есть, и по глазам Риона вижу: он понимает. Немой разговор повисает над столом. Между князем и полководцем постоянно чувствуется невидимая связь: часто замечаю, как они обмениваются короткими, почти незаметными для окружающих взглядами, понимая друг друга без слов. Возможно, годы, проведенные бок о бок, укрепили это молчаливое доверие. Ириней не просто верный соратник. Ему удостоено место за семейным столом.

Рион, оставаясь внешне спокойным, медленно откидывается на спинку стула, скрестив руки на груди. Он ненадолго сосредотачивается на Иринеe, обдумывая его догадки, привычно закусывает губу, прежде чем твердо произносит:

– Если это человек, он слишком хорошо знает дворец. Если не человек – у нас проблема куда серьезнее, чем просто кража.

Великий князь, продолжая неторопливо пережевывать пищу, поднимает голову и говорит:

– Странные времена настали, когда в собственных стенах мы не можем быть уверены в безопасности. В таком случае пусть охрана действительно будет начеку.

– Займись поисками, – коротко и четко приказывает Иринею Рион. – Опрашивай всех, кто был на дежурстве, каждый стражник должен отчитаться, даже если ничего не заметил. Я хочу знать, как это произошло.

Ириней без лишних слов кивает, отодвигая стул и кланяясь. Он быстро покидает зал, не закончив завтрак, и мои брови ползут вверх: еще недавно воевода хохотал как дитя над шутками Великого князя, а сейчас чуть не сорвался с места, поспешив исполнять долг.

Когда за ним закрывается дверь, Рион переводит взгляд на отца:

– Я собираюсь посетить библиотеку. Моя скромная плата за помощь Весты.

– Разумеется, – отвечает Светогор, – тебе не нужны дозволения.

– И все же, – вежливо склоняет голову Рион, – я здесь гость, Велесовы земли мне дом. Благодарю за твою доброту, отец.

– Благодари ее, – Великий князь кивает на меня, и занесенная ложка с манной кашей замирает в воздухе, так и не попав мне в рот, – если бы не доброта Весты, мы бы здесь не сидели.

Я не нахожу слов, которые подошли бы для ответа в этот момент. Просто кивнуть? Или сказать что-то высокопарное? Но прежде, чем я успеваю обдумать свои действия, Рион, поднимаясь со стула, прерывает этот внутренний вихрь:

– Отблагодарю в библиотеке. Пташка, нам пора.

– Прямо сейчас? – переспрашиваю я, не веря, что он действительно предлагает оставить завтрак посреди беседы.

– А ты хочешь еще подождать? – дразнится Рион, направляясь к выходу.

– Нет-нет, конечно, – поспешно отвечаю я. Поднимаясь, я уже почти на бегу догоняю Риона, как вдруг понимаю, что не попрощалась с Великим князем. Меня охватывает волна смущения, я резко оборачиваюсь и, низко поклонившись, произношу: – Благодарю вас, Великий князь.

В ответ он только легонько кивает, едва заметно улыбнувшись:

– Идите, идите, не задерживайте себя.

Догнав Риона, который уже стоит у двери, спокойно меня ожидая, я бросаю быстрый взгляд на его спокойное лицо и чувствую, как внутри поднимается радостное волнение. Библиотека, старые свитки, тайны прошлого – неужели я найду что-то, что наконец прольет свет на смысл моего существования? Посмаковав эту мысль, перестаю ощущать радость. На ее место приходит сомнение.

Неизведанное одновременно притягивает и пугает. Любопытство спорит со страхом, и я никак не могу понять, какое из этих чувств сильнее.

Хочу ли я знать то, что могу найти?

После пары коридоров мы встречаемся со стремящейся вверх витиеватой лестницей, к концу которой мои колени дрожат. Ступеньки заканчиваются дверьми, и когда мы подходим к ним, внутри все сжимается от предвкушения.

Рион берется за резные ручки и, замерев, оборачивается ко мне с вопросом:

– Готова?

Киваю. Не уверена, что готова, но не время отступать. Как только массивные двери раскрываются передо мной, внутри все замирает.

Огромное помещение, уставленное бесчисленными книгами, освещено солнцем, льющимся сквозь цветные витражи. Библиотека просторная, с высокими арочными сводами, которые тянутся вверх, стремясь к небесам. Высокие резные полки заполняют стены до самого потолка, и каждая книга, каждый свиток здесь – это целый мир, пропитанный тайнами, которые, казалось, ждали только меня.

Ощущаю легкий, прохладный ветерок, проникающий в помещение, зовущий меня войти. Делаю несколько шагов внутрь, сначала неуверенных, а затем настойчивых. Свет, проникающий сквозь стеклянные витражи, заменяющие потолок, заливает библиотеку мягкими, переливчатыми красками. Орнамент на стекле – затейливый, волшебный. Балконы, украшенные золотыми узорами, словно парят в воздухе.

Я представляла себе многое, воображала этот момент, но это место превосходит все мои ожидания. Это место живое. Оно дышит. И я хочу вдохнуть густой воздух старого пергамента, смешивающегося с деревом, полной грудью вместе с ним.

– Впечатляет, правда? – заговорщически спрашивает Рион, довольно улыбаясь моему восторгу. Возведенная им между нами стена дает трещину.

– Да, – только и могу прошептать. Я наконец-то здесь. – Здесь столько места.

– Верно, – отвечает Рион. Он стоит с закрытыми глазами, запрокинув голову кверху, и глубоко вдыхает благоухание библиотеки. – Это место когда-то давно, во времена, когда каждое княжество было независимо от другого, было залом приемов. Еще до рождения Радана отец приказал привести дворец в княжестве Ильмень в порядок, велел перестроить некоторые комнаты, палаты перекрасить. Тогда княжество озерное было столичным. Матушка наша любила из окна их с отцом покоев наблюдать за волнами, перебирая страницы дорогих заморских фолиантов, привезенных в подарок то купцами, то послами.

Стараюсь не дышать, чтобы не спугнуть откровение. Князь открывает глаза и обращает их ко мне. Убедившись, что я завороженно слушаю, он продолжает:

– На время работ в замке отец решает увезти маму сюда, в Златоград. Она была на небольшом сроке. Дворец здесь не был роскошен, зато без лишних шумов и суеты от перестройки. В один из дней, когда отец отбыл по делам государственным, мама с книгой в руках отправилась на поиск места, где могла бы уединиться для чтения. Тогда она и набрела за этот зал. За неимением торжеств он был закрыт. И вот, когда служанка отперла двери, мама так и осталась здесь, приказав закрыть за ней и не тревожить по пустякам. Представляю лицо отца, когда он вернулся во дворец поздним вечером и нашел свою княгиню спящей на полу посреди огромной пустой комнаты. – Рион хмыкает, взгляд его становится стеклянным: князь погружается в мысли и представляет эту картину – мать, лежащую там, где сейчас стелются богато расшитые ковры. – Решение возвести библиотеку пришло само собой. К моменту завершения работ в замке на озере библиотека была завершена лишь на четверть, и это неудивительно: она поистине громадна.

Голос князя стихает. Выпрыгнув из пучины мыслей, он жестом приглашает меня за собой в лабиринт стеллажей.

– Подошел срок родов, – продолжает Рион. – Настало время возвращаться в Ильмень, но матушка не хотела уезжать. Она так мечтала увидеть, как библиотека засияет в лучах солнца, проникающих сквозь стекло на потолке. В конце концов отец уступил ее просьбе. Решили, что она родит дитя здесь, а когда оно окрепнет и библиотека будет достроена – двинутся в столицу.

Рион ведет меня вдоль полок, где древние свитки и книги выстроились в ровные ряды, как почетный караул перед княжеским шествием. Его пальцы ласково скользят по переплетам, словно они старые друзья, с которыми он давно не виделся. Я с упованием слушаю, как трепетно и тепло Рион говорит о матери, и силюсь даже громко не дышать, чтобы не спугнуть мгновение: впервые вижу его таким.

– Рождается мой брат. Отец в невероятном восторге, ведь это не просто первенец – наследник рода, будущий Великий князь, – хмыкает Рион и качает головой, но продолжает дальше. – Время замедляется, материнство отнимает силы и здоровье, но мама справляется. Она крепнет, поправляется, Радан подрастает, делает первые шаги. Даже после того, как завершили работу в замке Ильмень, мама не хотела уезжать. Дни и ночи она проводила среди свитков и фолиантов, просматривая записи, наслаждаясь тишиной и величием этого места. По правде говоря, библиотека стала для нее убежищем: до замужества она не была высокородна или знатна и, по словам отца, быстро уставала быть княгиней. В этих стенах она была просто Василисой, беловолосой пытливой до знаний девой из небольшого селения.

Рион замолкает, и на миг его лицо меняется: задумчивость, мечтательность, с которой он воображает мать, уходит, уступая место горечи. Взгляд становится пустым – мысли тянут его туда, где он не хотел бы снова оказаться. Губы сжимаются в тонкую линию, а пальцы, так уверенно скользившие по книгам, теперь застывают на одном из переплетов. Я, не колеблясь, тихо подхожу ближе и осторожно кладу руку ему на плечо, молчаливо предлагая разделить с ним груз воспоминаний. От моего прикосновения, как от холода, Рион вздрагивает и немного погодя благодарно кивает.

– Отец бы свернул горы и осушил моря для мамы, если бы мог. Но свое счастье она нашла в стенах одной комнаты с бесконечными пустыми книжными полками. Недолго думая, отец приказал свезти сюда книги изо всех дворцовых библиотек: из Белогорья, Велесовых земель, Ильменя и с той маленькой комнатушки, в которой хранились немногочисленные тома в Златограде. Отец воздвиг свод крепких стен, заполнив полки книгами, но по-настоящему библиотека ожила, когда мама вдохнула в нее жизнь и стала ее сердцем.

Мы продолжаем идти вдоль стеллажей, а я ловлю каждое его слово, боясь упустить что-то важное, что-то личное, сокровенное, и прерывать не решаюсь. Я ступаю чуть позади, здесь и сейчас чувствуя связь не только с книгами, но и с тем, что лежит за пределами слов, – с жизнью, вложенной в это место его матерью. Пальцы князя плавно скользят по древним переплетам, он будто пытается укрепить с ними узы, коснуться не кожаных обложек, а пальцев матери, что когда-то листали страницы. Он вдруг останавливается перед полкой, где свитки бережно свернуты и перевязаны, и, не поднимая на меня глаз, продолжает:

– Когда все книги были наконец собраны здесь, в Златограде, это место превратилось в истинное хранилище знаний. Отец объявил этот город новой столицей. Не потому, что здесь был самый красивый дворец, а потому, что библиотека стала символом всего княжества, местом, которое объединяло.

Его рука тянется к одному из потрепанных свитков, и с едва заметным вздохом он разворачивает его. Легкие линии на мятом пергаменте, чуть стертые временем, всплывают перед моими глазами.

– Из этой летописи, – продолжает Рион, осторожно расправляя рукопись, – я узнал о молодильных яблоках и о чудищах, стерегущих их. Свиток написан лазутчиком, которого мой прадед отправил следить за вашим садом.

Мы снова петляем между полок, выходя к массивному деревянному столу. Рион кладет на него свиток, осторожно разворачивает и, чтобы тот не свернулся, прижимает его края старыми томами, раскладывая их по углам. Слова на пергаменте оживают, и внутри меня туго закручивается тревога. Перемешав страх и воодушевление в новое, неизвестное доселе чувство, начинаю читать.

Стиль письма. Сначала я замечаю именно его – торопливые строки. А потом догадываюсь: в слежке не было времени писать красиво и бережно, в моих руках не что иное, как оригинал. Слова немного размазаны, но все же совершенно везде разборчивы.

– Коричневые чернила, – вслух раздумывает Рион, – делали раньше из коры ольхи. Сейчас такие не используют, уж лет сто точно.

Мое внимание цепляет кое-что другое. Небрежные, полные страха слова. Я не могу оторваться, они затягивают меня как трясина, увлекая в темные глубины. «Средняя – холодна, как сама смерть. Ее голос манит, обжигает, оставляя шрамы». Мила. Откуда он знал? Как приблизился и выжил? По спине пробегает холодный пот, будто за мной все еще следит чей-то взгляд. Он почти осязаемый, поднимается от локтя выше, и когда доходит до плеча, я вздрагиваю и съеживаюсь.

– Что с тобой? – спрашивает Рион, и, напуганная, словно чужим взглядом, вижу его пальцы на моем плече. Выдыхаю и успокаиваюсь, но слов не нахожу.

«Младшая – рыжая лисица, хитра и коварна, глаза ее огнем горят и клыки блестят в свете луны. Она смеется, когда ранит». Бажена. Ее веселый смех звенит в моей памяти, полон жизнерадостности и беззаботности. Не понимаю ничего. Даже наблюдая за нами со стороны, невозможно разглядеть несуществующих клыков. Мы никого и никогда не ранили – нам чуждо оружие. И все же он знал, что Бажена, подобно маленькой лисичке, гордится огненной шевелюрой.

– Говоришь, твой прадед отправил лазутчика? – не отрываясь от летописи, спрашиваю я. Непонятный, липкий страх неприятно туманит мысли.

– Верно, мой прадед – Яков Чернецкий. Что-то не так?

В памяти медленно замаячила облик. Я сглатываю, чувствуя, как холод медленно растекается по груди – сколько же прошло лет?

Продолжаю читать. «Старшая – ее ледяные руки раскинуты к небу, ее голос зовет, ее прикосновение обжигает, ее лицо мертво». Слова расплываются перед глазами, но мне нужно найти… что-то, что подтвердит мои догадки или разубедит в них.

Я помню этот вечер – один из редких моментов безмятежности. Я раскинула руки, чувствуя прохладный ветер, бегущий по коже. Лицо мое было обращено к небу, а Лукиан, стоявший рядом, смотрел на меня с улыбкой. И я сказала… что я сказала? «Кажется, можно умереть от счастья», – вот как это было. И вот теперь – «мертвое лицо, холодные руки». Эти слова, вырванные из контекста, вывернутые наизнанку, он вложил в текст.

Он сделал это. Лукиан.

Руки сами собой упираются в край стола в поисках опоры. Слова, как осколки воспоминаний, складываются в невыносимую правду.

Пошатываюсь. Ладони Риона на талии, и он так близко. Пусть – иначе не устою.

Жадно вглядываюсь в свиток, глаза мечутся по строкам снова и снова. Лукиан всегда оставался с нами до самой ночи, не возвращаясь в деревню, где, как мне теперь ясно, он и не жил. «Окровавленные пальцы, лицо, испачканное в алом». В памяти всплывает образ Бажены, как она, смеясь, одним вечером уплетает ягоды, им же пренесенные. Сок медленно стекает по ее руке, напоминая кровь. Вспоминаю, как его лицо расплывается в улыбке, и почти слышу, как он называет ее проказливым бельчонком, шутливо поддразнивая. Но сейчас, перечитывая эти строки, я чувствую, как образы, жившие в моей памяти, ломаются, превращаясь в уродливые силуэты.

Предатель! Влюбив в себя сестру, украл яблоко, сбежал – и оклеветал. Грудь сдавливает, дышать тяжело. Я так погружена в свои мысли, что едва различаю голос Риона. Он что-то говорит, спрашивает. Его слова, как сквозь воду, едва доносятся до меня:

– Веста, ты меня слышишь?! – Его руки, поддерживающие и легонько встряхивающие меня, чувствуются такими реальными, теплыми, и это немного возвращает меня в настоящее, где Рион – моя опора. – Тебе плохо?

Я медленно поднимаю на него глаза. До чего же сильно Рион хочет взять на себя все беды, лишь бы уберечь меня.

– Рион… это он. Он все это написал. – Мой голос дрожит, я сама его не узнаю. Еще немного – и я расколюсь, как треснувший сосуд, который не сумел вместить в себе горькую, липкую правду. – Лукиан. Мы знали, что он предал нас. Но чтобы дважды?

Колени дрожат, и вдруг тьма подступает к краям зрения.

– Веста, – тихим, надломленным голосом повторяет он, скользя руками от талии к плечам и прижимая к себе сильнее. – Все хорошо, я здесь.

Однако легче не становится. В висках гулко бьется кровь, а перед глазами всплывают обрывки: краюха ночного сада, лунный свет сквозь ветви, Мила, кружившаяся от радости, и Лукиан, за которым тянулся шлейф тайны. Мои собственные воспоминания выглядят чужими; привычный мир плавится под ногами, и лишь теплое прикосновение мужских ладоней удерживает от падения. В голове стучит: «Мила, Мила, Мила!» – он всегда звал ее трижды, и хоть слышали мы все, на зов выходила только она.

Мы медленно оседаем на пол. Снизу высоченные стеллажи, заполненные книгами, кажутся еще больше, будто вот-вот покачнутся, упадут и придавят нас собой.

– Расскажи мне все, – просит голос князя где-то над макушкой, приглаживая мои волосы. Его подбородок упирается в мою голову, а сама жмусь ближе к широкой, надежной груди, зарываясь лицом в теплую ткань его кафтана. Вдох-выдох, вдох-выдох. Мерное дыхание князя успокаивает, отгоняя страх. В нем сейчас мое спасение.

И я рассказываю – слова рвутся бурным потоком, вместе со слезами, страхом и глухой обидой, что до сих пор жгла мое сердце. Мне кажется, будто я отдаю ему все свое горе. Ведаю ему о Миле, об их с Лукианом скоротечной любви. Я говорила и говорила, не в силах остановиться, пока не кончились воспоминания, а во рту не пересохло. Рион слушал терпеливо, едва покачиваясь в такт моим словам.

Из витражей перестал литься мягкий дневной свет, его сменил ярко-оранжевый закатный. Сколько же часов я изливаю рассказ, позволяя князю лелеять себя?

Князь ни разу не позволяет себе перебить меня, и только когда останавливаюсь, начинает говорить.

– Пташка, – низко и спокойно произносит Рион, – возможно, сейчас тебе покажется странным то, что я скажу. – Его ладонь медленно гладит меня по волосам. – Но в этом кроется смысл. Лукиан не предавал вас. – Это не элемент утешения, нет, он действительно так считает.

– Не понимаю. – Мне кажется, я задыхаюсь, но руки князя сдерживают, не дают окончательно рухнуть в эту пропасть. Мне жизненно необходимо, чтобы он продолжал верить в мою правду. – Он заставил весь мир думать, будто мы чудовища…

Рион отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза:

– Он хотел, чтобы к вам боялись подходить. Если бы он не убедил их, князь и армия пришли бы за вами с мечами и огнем, чтобы обобрать Древо до последнего яблочка. Была бы бойня. Он выбрал вас, выбрал вашу жизнь.

Прежняя уверенность трещит внутри меня, не желая уступать место новой правде. Мне страшно признать, что все это время мы, – а главное, я – судили Лукиана несправедливо.

Рион бережно убирает слезы с моего лица, подушечками пальцев коснувшись щеки. Я вздрагиваю, не в силах отвести взгляда от мягкой печали, затаившейся в его собственных глазах.

– Не рань мое сердце слезами, – шепчет он, и в этих словах нет ни укора, ни насмешки – лишь искреннее желание развеять мою боль. Теплые ладони на миг задерживаются на скулах, согревая. Я прикрываю веки и позволяю этому короткому ощущению близости быть.

Отчетливо чувствую, как внутри меня, словно робкий росток сквозь промерзшую землю, пробивается тихая, но сильная нежность – не к чужаку, но к тому, кто рядом, кто готов разделить мою боль. И я ужасаюсь оттого, как медлю прежде, чем этот росток растоптать: он не приживется в саду. Там есть место только для яблонь. И для нас с сестрами. Это стоило усвоить давно.

– Это не то, что я искала, – качаю головой и пытаюсь отстраниться. Рион позволяет, помогая встать. – Не знаю, как расскажу об этом Миле.

– Ну, – пожимает плечами Рион и выдает улыбку, – вряд ли это ее убьет. Мила, кажется, сильная девочка. Она хоть и не сразу, но справится с этой новостью.

Очевидно, это так, и мне становится приятно от его проницательности.

– Здесь есть еще похожие свитки? – спрашиваю я, пытаясь вернуться к первоначальной цели.

– О саде и яблоках – нет. Я и этот свиток нашел случайно, потому что он завалялся в секции с медицинскими свитками.

– Может, там и поищем? – спрашиваю с надеждой.

Рион лишь качает головой, присаживаясь на край стола и складывая руки на груди.

– Поверь, ту секцию в поисках чудотворного средства от хвори отца я перерыл, и не раз.

Мои губы сами собой сжимаются: неужели весь путь сюда оказался напрасным? Я по-прежнему не знаю, зачем нам, сестрам, выпало стеречь Древо.

– Но может… – начинаю я, блуждая глазами по полу, стеллажам, даже по потолку, как будто там могу найти ответы.

– Веста, – зовет Рион и, оторвавшись от стола, оказывается ближе, привлекая к себе внимание. Кивает куда-то в сторону, где в углу я замечаю притаившийся сумрак. – Доверься мне. Я что-нибудь придумаю, но не сейчас. День клонится к закату, а впереди празднество.

– Стрибожий день, – вспоминаю я и неловко фыркаю: праздник приходит в самое неудачное для меня время.

– В городе будут гулянья, пиршества и танцы под луной, и ты отправишься с нами. Впереди праздник, и, если честно, я не так часто бываю на подобных гуляньях в хорошем обществе.

Рион озаряется, и от его легкой, почти мальчишеской улыбки что-то теплое разливается внутри. Это кажется таким простым и естественным – позволить себе улыбнуться в ответ.

Не время копаться в тайнах. Сегодня я позволю себе сделать глоток жизни.