Из летописей:

Златоград – сердце Златоградского княжества, столица четырех объединенных княжеств, что ныне составляют единое целое. С момента объединения Златоград пребывает под властью рода Чернецких, которые правят с умом и твердостью, удерживая равновесие между политической, военной и культурной жизнью земель. Здесь сходятся дороги купцов и воинов, звучат речи мудрецов и законы князей, укрепляя единство народов.

Я затаиваю дыхание, смиряя волну тревоги: никогда раньше не видела, что являет собой сила молодильного яблока.

С трудом пережевывая кусочек плода, Великий князь застывает. Его прежде затуманенный взгляд проясняется, словно пробуждаясь ото сна. На глазах у изумленных сыновей из лица исчезает бледная сухость: черты выравниваются, руки дюжеют, а кожа вновь обретает румянец. Тело крепнет, готовое дать бой смертельной хвори.

В груди у меня все смешивается: восторг, облегчение, а вместе с тем невольный страх перед этой силой, столь долго скрытой от мира. Я отступаю к стене, не отводя взгляда от изумительной перемены.

– Отец? – шепотом зовет Рион, садясь рядом с ним. Иван следует за братом.

Светогор смотрит на них удивленно, будто еще не веря собственным глазам. Его губы дрожат, слова рвутся наружу, но не складываются: слишком велико потрясение. Наконец, лицо Великого князя озаряется радостью, столь искренней и глубокой, что светлая волна эмоций окатывает и меня.

– Мои сыновья… Как же долго я ждал этого момента.

Рион и Иван, переполненные чувствами, забывают о своем высоком положении и по-мальчишечьи обнимают отца – вот так просто и по-людски. В этот миг, пропитанный глубокой радостью и облегчением, комната избавляется от всех теней прошедших дней. Светогор, крепко прижимая сыновей к себе, утирает появившиеся на глазах слезы счастья.

На простыне все еще покоится надкушенное яблоко. Свет его не меркнет, только крепнет: плод отдал частичку силы и готов даровать молодость еще и еще. Но того, что уже вкусил Великий князь, достаточно. Я ощупью ищу равновесие в своем сердце, где смешались восторг и неуютная мысль: сколь колоссальна эта сила…

Осознав, что все сделано, я решаю аккуратно забрать яблочко и покинуть покои, смутившись от чувства, будто застала глубоко личный миг. Напоследок ловлю взор Риона. В нем читаю столько искренней благодарности, что на мгновение комната вокруг точно растворяется. Рион едва заметно шепчет «спасибо», и в теле моем расползается трепет.

Щеки пылают, и я торопливо отворачиваюсь, чуть не снеся крылом полный воды кувшин с тумбы. Внутри что-то меняется – нечто тихое, едва уловимое, как тонкая нить, что неожиданно связывает меня и Риона.

Коридор встречает прохладой. Едва успеваю сделать шаг, прижимая надкусанное яблочко к груди, как появляются Марфа и Володарь, который, едва завидев меня, подскакивает на ноги, притомившись на полу у стены.

– Госпожа! – восклицает оруженосец и тут же тушуется, поглядывая на Марфу. Та стоит чуть поодаль, ее глаза внимательно и недоверчиво скользят по мне. Володарь осторожно продолжает: – Как Великий князь?

– Лучше, – коротко отвечаю, стараясь скрыть бурю эмоций. Для верности прячу яблоко в лукошко. – Все обошлось так, как должно. Он пойдет на поправку.

Не успеваю сказать больше, как дверь за моей спиной тихо скрипит и Рион появляется на пороге. Теплый, внимательный взгляд князя трогает меня незримой рукой. Я каждый раз чувствую себя странно, когда он глядит так, и если там, в лесной глуши, я еще могла одергивать себя, то теперь, в этих громоздких стенах, вдали от сестер и всего привычного, так и тянет отдаться чувствам. Но нельзя. В памяти вспыхивают слезы Милы, которым не под силу было унять боль разбитого предательством Лукиана сердца. Я слишком хорошо знаю, как дорого обходится любовь к человеку.

– Весте нужно отдохнуть, – ровно и спокойно говорит Рион, которому никто не осмеливается возразить. Я вздрагиваю от неожиданной заботы. – Она сделала для нас невозможное. Теперь заслуживает покоя.

Марфа пытается остаться невозмутимой, но в глазах мелькает тень недоумения, когда увешанные драгоценными камнями руки складываются на груди.

– Веста останется? Она не покинет нас сразу? – звенит напругой ее голос.

Я уже не жду, что Рион станет меня защищать перед этой острой на язык девицей; делаю шаг вперед сама.

– Благодарю, но я предпочла бы скорее попасть в библиотеку – если обещание князя все еще в силе, – говорю с видом, будто и не замечаю Марфиного негодования. Она оценивает мою смелость и пытается понять, чем я заслужила такое внимание. Я и сама пока не понимаю. Володарь, не зная, куда девать себя, лишь беспокойно переминается с ноги на ногу.

Рион смотрит на меня с едва заметным одобрением, и в глубине его глаз мерцает знакомая лукавая искра. От этого у меня на миг тает уверенность: надо взять себя в руки, нельзя дать чувствам волю. Если я позволю этой связи укрепиться, то последствия могут быть непредсказуемыми.

– Обещание есть обещание, Пернатая, – отвечает он мягко, но непреклонно. – Сегодня вечером отметим выздоровление моего отца, а завтра, с первыми лучами, я лично провожу тебя в библиотеку. Но сейчас отдохни, прошу.

В его голосе слышна такая усталость, что я против воли уступаю, хотя раздражение и покалывает внутри.

– Хорошо, – коротко соглашаюсь, выровняв голос. – Отдых всем нам не помешает.

Рион вскидывает бровь и смиряет меня слегка ехидной полуулыбкой. Затем подмигивает Володарю, который моментально оживляется, склоняется передо мной и жестом указывает вперед. Я тихонько киваю и иду за оруженосцем, еще улавливая за спиной холодный смешок Марфы:

– Неужели ты позволишь ей остаться?

Ответ Риона теряется за углом. Широкие коридоры дворца тянут меня вперед, заставляя все острее чувствовать, что я чужая среди величественных сводов. Возникают воспоминания о саде, дышавшем живым теплом; здесь же, под тяжелыми занавесями и каменной кладкой, воздух кажется тяжелым.

Желая выкарабкаться из омута самобичевания, прерваю тишину:

– Куда мы идем?

– В спальное крыло, госпожа, – откликается Володарь.

– Но разве мы не были уже в спальном крыле? – уточняю я, вспоминая покои Великого князя, которые только что покинули.

Володарь на мгновение замедляет шаг, и я замечаю едва уловимое колебание в его глазах. Он коротко задумывается, прежде чем ответить:

– Там лишь временные покои. Лекарь велел отцу лечь на востоке – от сырости и сквозняков подальше. А все остальное семейство обитает в другом месте дворца.

Я киваю, подмечая про себя странность такой путаницы. Но задавать лишние вопросы сейчас не хочу. Пускай все идет как идет.

Коридор кажется бесконечным, пока Володарь не останавливается у приоткрытых дубовых дверей:

– Отдохните, госпожа. Перед ужином служанки зайдут к вам и проводят к столу.

Я неуверенно переступаю порог спальни. Меня встречает роскошь, утопающая в бархате и шелке, но она не радует, а напротив, кажется холодной и далекой. Замираю, осматривая комнату, и с каждым мигом ощущаю свою неприкаянность. Высокие стены украшены резными узорами, которые сплетаются в символы и обереги – лесные духи, птицы и звери словно следят за мной с каждой поверхности. В дальнем углу комнаты – дверь.

– Купальня, – поясняет Володарь, заметив, куда я смотрю.

Стараюсь не показывать смятения, осторожно опускаясь на край широкой кровати. В животе сжимается чувство чуждости. На столике рядом с кроватью я замечаю кувшин с водой и чистую одежду, бережно сложенную и явно предназначенную для меня.

Володарь уходит, закрывая дверь. Надкушенное молодильное яблоко все еще лежит в маленьком лукошке. Золотистая кожура продолжает мягко светиться – теперь плод кажется чуждым, как будто сила, заключенная в нем, исходит из мира, далекого от меня. Прикрываю плод подушкой: как знать, к чему он способен в чужих руках?

От окна вдруг доносится «тюк-тюк». Оглянувшись, я вижу сороку, сидящую на подоконнике. Она появилась так внезапно, почти из воздуха. Ее блестящие черные глазки следят за каждым моим движением. На миг мне кажется, что она смотрит не на меня, а прямо на подушку, под которой спрятан плод. Трещит клювом, и этот звук в тишине комнаты кажется насмешкой, рождая во мне странное беспокойство. Взмахнув крыльями, птица исчезает в небе, а я наконец остаюсь действительно одна.

Прохладная вода мягко касается моего лица, смывая остатки тревожных мыслей. Я поднимаю взгляд на небольшое зеркало у прикроватной тумбы и задерживаюсь, как если бы увидела себя впервые: отражение в воде не позволяло рассмотреть себя так ясно. Теперь же я вижу каждую черту, каждый изгиб и мелочь.

Тихий стук в дверь возвращает меня в действительность.

Я оборачиваюсь, и в дверном проеме появляется служанка – молодая девушка с добрым, но несколько испуганным лицом. Она осторожно спрашивает о моем самочувствии, а я не слишком убедительно отвечаю, что все в порядке.

Служанка бросает короткий взгляд на мои босые ступни и тут же смущенно краснеет. Ее руки дрожат, и, извинившись, что не принесла туфли заранее, она поспешно уходит, пообещав вернуться с обувью. В комнате вновь воцаряется тишина.

На кресле лежит новое платье. Провожу ладонью по ровной ткани и, поколебавшись, надеваю его: роскошная ткань мягко облегает фигуру. Несколько мгновений я смотрю в зеркало – стоит покрутиться, и в отражении виднеются открытая спина и покатые плечи, кажущиеся непривычно изящными.

Внезапно в зеркале появляется облик за спиной.

Не служанка. Рион. Он стоит, небрежно опершись плечом о дверной косяк. Внутри все тут же сжимается: не ожидала его видеть.

– Ты? – вырывается у меня, прежде чем успеваю совладать с языком. Ощущение, словно застали меня в неглиже. Взгляд князя, лениво скользнувший по комнате, цепляется за меня с явным интересом. На его губах играет едва уловимая улыбка.

– Ожидала кого-то другого? – спрашивает Рион. Смущение подступает, но деваться некуда: я чувствую его взгляд, обжигающий спину.

– Служанку, – тихо отвечаю, едва справившись с дрожью в голосе, и добавляю прежде, чем он успевает спросить: – С туфлями.

Рион тоже успел переодеться. На нем алый полотняный кафтан, расшитый у ворота и на рукавах узорами. Теперь передо мной князь в истинном обличии. Он усмехается:

– Туфли подождут.

Привычное заговорщическое выражение лица князя заставляет меня улыбнуться в ответ. Приближается, извлекает из кармана узорную цепочку и показывает хрустальную птицу с длинной шеей:

– Лишь скромный дар в знак моей благодарности, Царевна Лебедь. – Он заводит цепочку мне за шею, а я замираю, млея от его прикосновений. Сквозь платье, по коже, пробегает теплая волна – что это со мной? – Я не успел подготовить что-то более достойное.

А я не ждала и этого. Его пальцы касаются моей шеи сзади, когда Рион застегивает украшение. Вижу в зеркале, как подвеска мягко ложится между ключиц, сверкаючи переливаясь. Прикосновение прохладной цепочки неожиданно… теплое.

– Это слишком, – шепчу я. Пальцы невольно тянутся к подарку, легонько оглаживая маленькую мерцающую лебедку. Щеки начинают пылать: оголенную меж моих крыльев кожу оцарапывает пуговица княжеского кафтана. Рион так близко.

– Этот лебедь, – звучит его низкий, тихий голос, на выдохе проскальзывая по моей шее неожиданной лаской, – тебе в знак нашей… дружбы.

Рион подмигивает мне в отражении, распаляя мои мысли лишь одним взглядом, но разворачиваться к нему я не спешу.

– Зачем? – выдавливаю я.

– Потому что хочу, – коротко отвечает князь.

Простые слова, а будто молния пронзает. В этом миге рассыпаются все доводы разума: я чувствую нестерпимую близость и легкую дрожь. Делаю шаг, чтоб обернуться к нему, – но так и застываю. В отражении вижу его полуулыбку, в которой спрятано столько нежности и дерзости разом…

Только стук в дверь спасает меня от еще большей неловкости. Входит та самая служанка с туфлями, увидев князя, она замирает в поклоне. И прежде чем я окончательно потеряюсь в этой охмеляющей минуте, Рион отступает к дверям:

– Ладно, я подожду за дверью.

Я смотрю на туфли, которые девушка опускает рядом с моими босыми ступнями, – легкие, украшенные жемчужинами, – но, едва надев их, сразу чувствую, как они стесняют мои движения. Немного расходившись в спальне, ощущаю, как обувка натирает пятки. «На один вечер, – напоминаю себе, – всего лишь выдержать один вечер».

Выхожу в коридор, где меня ждет Рион. Он бесстыдно осматривает меня с головы до пят, скользит взглядом по волосам, крыльям и платью. Сглатываю, ощущая неловкую дрожь: не умею носить такие наряды, боюсь упасть прямо у него на глазах.

Все встретившиеся нам на пути служанки глубоко кланяются, завидев Риона, вплоть до самой палаты.

– Готова? – уточняет Рион, когда мы замираем перед закрытыми дверьми.

– Насколько это возможно, – отвечаю я, стараясь казаться спокойной.

Двери пиршественной палаты приоткрываются, впуская нас в зал, залитый светом десятков факелов и свечей. В центре тянется длинный стол, уставленный яствами, от которых тянется аппетитное благоухание: свежий хлеб, жареное мясо и пряные травы. Я удивляюсь, когда рот наполняется слюной.

За столом уже сидят трое, а по залу снуют слуги. Вижу Ивана, дружелюбно кивающего мне, будто отгадывает мое смущение и пытается приободрить. Рядом с ним сидит Ириней, разленившийся в кресле с кубком вина. А сбоку от пустующего почетного трона Марфа небрежно перебирает ягодки черемухи, в пустой кубок тихонько сплевывая косточки. Оставшееся место с краю, около Марфы, которая будет разделять нас с Рионом, и напротив несносного Иринея. Чудесно.

Взгляд Марфы на мгновение останавливается на мне – острый, колючий – и снова обращается к Риону. Тот, нахмурив темные брови, не спешит садиться. Князь ловит под локоть ближайшего слугу и негромко требует:

– Горан, поставь-ка два стула во главе стола, напротив батюшки.

И на миг будто все вокруг замирает: Марфа перестает жевать ягоду, ее пальцы сжимают «невинный» плод, а взгляд бросает в нашу сторону нечто острое, как игла. Я сама не знаю, куда деваться, но Рион уже обходит стол, протягивая ко мне руку, улыбаясь так, будто бы это обычная вещь – посадить меня рядом с собой.

Слуга, торопливо поставив стулья, отступает в сторону.

Тут же легкое касание пальцев князя обжигает меня. Подобно капельке теплой росы, он скользит по коже, предлагая помощь, и я ее принимаю. Усаживаюсь, и Рион – тоже.

Судя по реакции присутствующих, мое смущение и несвойственная князю забота стали центром внимания. Иван коротко кивает мне, едва сдерживая смешок, а я, если бы могла, провалилась бы под стул. Ириней же, совершенно не сдерживаясь, поднимает руку с неизвестной мне ягодкой и швыряет ее в Риона, хохоча.

Под столом с облегчением скидываю со сдавленных ног туфли. Почти тотчас двери снова распахиваются, являя нам Великого князя, ступающего с тростью. Присутствующие поднимаются на ноги да склоняют головы, и я следую их примеру. Глаза Светогора, теперь ясные, осматривают зал. Тишина сгущается, когда Великий князь занимает трон, и вдруг его взгляд падает прямо на меня:

– Подойди ко мне, Веста. Позволь мне получше разглядеть свою спасительницу.

Сердце на мгновение замирает, но я делаю глубокий вдох и встаю. Взор скользит по лицам собравшихся в поиске подсказки, пока не останавливается на Рионе. Заглядываю украдкой в его глаза: там тихая, нежная поддержка. Может, он не говорит ни слова, но его мягкая улыбка, переплетенная в этот миг с моей стыдливой душой, дает сил.

Весь зал выжидает, и каждый мой шаг босыми ступнями по скрипучим деревянным половицам отзывается эхом. Оказываясь перед троном, почти не дышу. Светогор же трогает мою ладонь:

– Ты подарила мне вторую жизнь… За это я вечно буду тебе обязан.

Оглядываю его лицо: вчера это был умирающий старик, а теперь его голос глубок и тверд. Вот он – Великий князь.

Я коротко киваю, мне радостно, хоть и неуютно под дождем чужих взглядов. Марфа скребет ногтями скатерть, и я додумываю себе, что вместо нее она представляет мои глаза.

– Мне кажется, скорее, стоит благодарить Риона, – выдыхаю я. – Без его отваги и упрямства яблоко не оказалось бы здесь.

– Сын мой… ты вернул мне жизнь. – В этих словах не просто благодарность – отцовская гордость. – Без тебя вороны Нави в царстве Кощея давно клевали бы мою плоть.

Кивнув отцу, Рион без лишних слов принимает похвалу.

– Спасибо вам за теплый прием, – напоследок говорю я и, вновь обойдя стол, возвращаюсь к своему месту.

Волнение высушило горло, так что хватаю кубок с водой. Но не успевает холодная жидкость коснуться губ, как чужая уверенная рука под столом обхватывает мою ладонь. Неожиданное прикосновение Риона заставляет меня вздрогнуть, и кубок с глухим звоном на потеху присутствующим опрокидывается, вода расползается по белой скатерти, оставляя прозрачные мокрые пятна. Раздается низкий, добрый смех Великого князя:

– Годы идут, а твой нрав, Рион, тот же, что в детстве. Все шалости на тебе.

Пылаю от смущения, когда отдергиваю руку. Рион тоже растерян, только Ириней ухохатывается, не скрывая дерзкого веселья, а Иван посмеивается вполголоса. Слуги быстро вытирают лужу, и я стараюсь не встречаться больше ни с чьими взглядами. Скорее бы покинуть стол, думается мне, но не тут-то было.

– Веста, – вкрадчиво скользит по залу голос Марфы, которой, должно быть, претит не быть в центре обсуждений, – у вас, наверное, не приняты такие пиршества? В Белогорье, как я слышала, столы поскромнее… Для тебя здесь не слишком роскошно?

До чего прямо и пренебрежительно. Рион чуть наклоняется – его рука снова ищет мою, придавая смелости. И все же не хочу отвечать грубостью, потому ограничиваюсь:

– Вам известно, что я живу не просто в Белогорье, а в саду? Под открытым небом, без кровли, без пищи. Разве что иногда кровь заблудших путников попиваю.

Тогда Рион, подавившись воздухом, громко кашляет, в то время как Ириней, вновь клокоча от смеха, забывает о приличии и ударяет кулаком по столу. Заметив в ужасе раскрытые глаза Ивана, спешно добавляю:

– Шутка. Я привыкла к простору, сну под открытым небом, простому сарафану… а тут везде шелка да украшения. Не знаю, что страшнее: лютый холод леса или толчеи в таких нарядах.

Марфа лишь пожимает плечами и опускает глаза под стол, выбрав другую тактику – раздавить меня равнодушием. Но одна ее реплика все же попадает в цель:

– И босиком… За одним столом с князем. Вот уж верх невоспитанности.

Нехороший холодок поднимается по спине, но тут Иван, не давая мне распалиться, пускается в истории о детском босоногом веселье, и разговор соскальзывает на воспоминания о Рионе, который в детстве тоже вечно бегал без сапог:

– Помню, как Рион однажды ногу камнем на берегу Ильменя рассек, так сколько было слез!

– И криков! – Великий князь, жуя кусочек перепела, глухо смеется. – Я до сих пор помню, как он визжал, словно его живьем в кипяток окунули. Пришлось до самой постели на руках нести!

На руках? Рион качает головой, усмехаясь, и отпивает вина из кубка. Я вспоминаю, как его сильные руки несли меня над землей, усаживая на Чернокрыла. Тогда мне это показалось простым беспокойством, излишним, возможно, но теперь стало понятнее: Риону была знакома моя боль и он спешил ее облегчить.

– Так вот почему и меня нес на руках? – улыбаюсь я, поднимая глаза на него. До чего… приятно. – Когда в лесу уколола ступню, а ты просто не дал мне возразить.

Рион отрывает кубок ото рта, взгляд его чуть теплеет, и на миг на лице появляется смущение. Он не ожидал, что я заговорю об этом.

– Иначе я не мог, – отвечает князь, и приходит моя пора стесняться.

Рядом раздается холодный смешок – Марфа обводит меня взглядом:

– Дивно, княже. Ты оказываешься настоящим богатырем, когда нужно.

Кажется, впервые за вечер она обратилась напрямую к тому, за чье внимание так неистово борется. Точно, этот стол – настоящее поле боя.

Я собираюсь ответить, но Рион опережает меня. Глядя Марфе прямо в глаза, он холодно цедит:

– Забочусь о тех, кто этого заслуживает.

Это становится последней каплей в наполненном до краев сосуде. Марфа резко встает, ножки стула с неприятным звуком царапают пол, когда она цедит, обращаясь к Великому князю:

– Благодарю за щедрый ужин, Великий князь. Я сыта и прошу разрешить уйти в опочивальню.

Не прерывая трапезы, Великий князь коротким жестом дает понять Марфе – свободна. Пока она кланяется и быстро идет к выходу, в сердце моем стучит тихая радость: Рион не отступил, не смягчился – встал на мою сторону, дав понять, что я под его защитой.

Ужин заканчивается. Великий князь поднимается, закончив трапезничать, и все встают. Я выдыхаю, чувствуя себя совершенно выжатой.

Добираться до отведенной мне комнаты с ноющими пятками и пылающими щеками – пытка. Закрыв за собой дверь, я валюсь на кровать, пытаясь успокоиться. Все сильнее тянет чувство тревоги. Прижимаясь лбом к холодному покрывалу, вспоминаю, что яблоко я спрятала… Подушку приподнимаю, но встречаю лишь пустоту.

Миг – и внутри меня все обрывается.

Яблоко. Исчезло.

Быстро обшариваю постель, заглядываю под кровать, проверяю все углы – нигде нет. Вот оно, мое сердце уходит в пятки. Срываюсь с места в коридор, останавливая случайную служанку:

– Где Рион?

Та указывает на соседнюю дверь. Я, бормоча невнятное «спасибо», без стука врываюсь внутрь – и тут же замираю. Вижу князя. Полуобнаженным.

Горячая волна поднимается к горлу, и я невольно задерживаю дыхание, провожая взглядом очертания: голая спина обрисовывается под мягким светом свечей. Рион оборачивается – в глазах его пляшут искры:

– Принято, Пташка, сперва постучаться.

Слова застревают у меня в горле. Наконец очнувшись, я зажмуриваюсь, пока жар взмывает к щекам, и выдавливаю из себя:

– Яблоко. Яблоко пропало.

Слышу тихие шаги Риона и легкий шорох ткани, открывая глаза.

– Кто мог знать, куда ты его положила? Покажешь, где оно было?

А я стою, еще не веря, что все это не сон. Спохватившись, веду его к своей комнате.

Мы перерываем все, но яблока и след простыл. Рион в сотый раз оглядывает комнату сосредоточенным взглядом. Он слегка сдвигает подушку, проводя пальцами по простыням, и говорит:

– Ты уверена, что спрятала его под подушку? Может, оно в другом месте, а ты забыла?

Намереваюсь было отстоять честь своей памяти, как дверь внезапно распахивается. На пороге – Марфа, с бледным лицом и горящим взглядом, который мгновенно охватывает все вокруг: небрежно застегнутую рубаху Риона, мои горячие щеки, смятую постель – и понимает все, что желает понять.

– Я шла к тебе, чтобы извиниться за свое поведение за ужином, – произносит она ровным, почти ледяным голосом. – Но услышала голоса и подумала заглянуть. Ты… отдал ей покои своей матери?

Я замираю. Слова звоном отдаются в ушах. В ее голосе столько боли и негодования, что трудно не сочувствовать. Взмокшие глаза Марфы сверкают ревностью.

– Ты меня сюда не пускал ни разу, взглянуть не позволял. – В голосе ее обида звучит громче рассудка. – А ей позволил все!

– Сейчас здесь нет места для твоих догадок, – цедит Рион. – И как бы это ни звучало, для тебя – тоже.

Марфа отворачивается, но, прежде чем выйти, бросает на меня последний, пронизывающий взгляд:

– Что бы он ни говорил, не забывай, где твое место.

И с этими словами исчезает, громыхнув дверью. Остаюсь стоять на месте, чувствуя, как от напряжения едва не дрожат ноги.

– Прости за нее, Пташка, – устало выдыхает Рион, подходя ко мне так близко, что наши дыхания смешиваются.

– Да что с ней не так?! – восклицаю я. – С самого первого взгляда невзлюбила, а какой говор дерзкий! Я еле держусь, чтобы не влепить ей пощечину. Вот он – твой щит?!

Рион каменеет, а я уже жалею о сказанном. Гневные слова, сорвавшись, нечаянно попадают в цель. Он застывает.

– Понял. Моя вина. Белава! – Голос Риона звенит, наполняя комнату и заставляя меня вздрогнуть. Через мгновение на пороге появляется все та же служанка. – Передай Иринею поставить стражу у покоев госпожи. Никто не должен входить и выходить без моего ведома. Ни днем, ни, тем более, ночью.

Белава торопливо кивает и уже через мгновение исчезает за дверью. Рион выпрямляется. На лице его застывает отчуждение, за которым прячется обида.

– Это для твоей безопасности. – В его голосе дрожит обида. Нет больше прежней мягкости. Я пытаюсь заговорить, но не могу: все внутри кричит от этой внезапно возникшей между нами стены. Рион на миг останавливает на мне зеленые глаза, чей взгляд обжигает как лед, – а потом резко разворачивается и выходит, не сказав больше ни слова.

В горле встает горький ком: только что между нами было тепло, и вдруг все обрушилось. Мне хочется крикнуть вслед: «Постой!» – но дверь уже захлопнулась. Я осталась одна.