«(дата нечетко) 1918 года

Варшава

Милый мой Николя! Мы наконец покинули холодный и мрачный Выборг, добрались до Ревеля[13]и хотели здесь задержаться. Но в феврале Эстляндию[14]оккупировали немцы. Папенька сильно хлопотал, и нам удалось на перекладных, с оказией попасть в Польшу. Отсюда путь наш лежит в Белград. А там и до Софии рукой подать. Папенька настойчиво стремится в Болгарию, уповая на каких-то родственников. Говорит, у них можно найти приют на первое время. Муж его кузины, какой-то генерал времен Освободительной войны, имеет заслуги перед Болгарией. Он сможет походатайствовать за нас, чтобы дали разрешение на постоянное жительство.

Думаю, papa[15]сильно поиздержался за месяцы наших скитаний. Он даже отнес часть маминых украшений скупщику-еврею…

Я страдаю безумно. На всем приходится экономить, mon cher[16], ты не представляешь, как я исхудала и подурнела. Боюсь, при встрече ты меня не узнаешь и точно разлюбишь…

Повсюду беженцы, голодные, изможденные, с тусклыми глазами. Иногда мне очень страшно…

У нас накопилась целая куча бумажек и паспортов, по одним мы подданные Литвы, по другим – Польши. Папенька говорит: русским нынче быть не в чести, визы приходится добывать с боем…

Надеюсь, мое письмо до тебя дойдет, если ты по-прежнему в Ладожске. А мне пиши на имя папиной кузины в Софии, адрес прилагаю…»

«(дата нечетко) 1918 года

Ладожск

Дорогая моя, любимая Элен! Как я был счастлив получить твое письмо. Надеюсь, вы уже добрались до Болгарии и смогли там устроиться…

Я же пока все еще в Ладожске, в нашем доме. Не могу оставить своих. Дед очень плох. Свою знаменитую коллекцию он передал Русскому музею, за что получил от новой власти какие-то облигации. Да только они сразу же обесценились, и это сильно подкосило дедушку и маменьку. Бабинька еще зимой предстала перед Господом… Из прислуги при нас осталась одна Пелагея, они с маменькой вместе стараются вести хозяйство. Слава богу, нас пока не выселяют из дома, но уплотнили – во флигеле разместили детский приют. Кухарка наша теперь там служит. И сынок Пелагеи, Тимошка, тоже к ним прибился. А по нашим клумбам скачут беспризорники, мамин тонкий слух терзают звуки трубы и революционные песни, которые они поют целыми днями. В баню боимся ходить из-за вшей и прочей заразы, моемся в корыте на кухне… Но все это можно пережить, если не терять надежду увидеть тебя, моя любовь…

Я оказался прозорливее дедушки и позаботился о нашем с тобой будущем. Надо лишь подождать, пока все успокоится, завоевать доверие у красных комиссаров, чтобы уехать к тебе не с пустыми руками. На этот счет у меня уже созрел один дерзкий план (кстати, благодаря твоему письму)…

Но об этом позже. А пока целую нежно твой лоб, mon ange[17]…»