18 декабря 2018 года

Ладожск

Мы в Ладожске уже несколько дней и, можно сказать, прижились, осмотрелись. Благодаря полковнику Дубинину и руководству Академии наша маленькая группа получила разрешение на участие в расследовании обоих дел. Было ясно, что местные коллеги в преддверии праздников не хотят обременять себя новыми делами и только рады помощи.

– От меня чего требуют-то? – пыхтел сигаретой Кряжин, роняя пепел на пиджак. – Правильно, быстрой раскрываемости. А у меня еще три кражи из садовых домиков висят, двое телесных в пьяной драке и по мелочи еще пяток дел. А тут такое… Мне что, разорваться? Еще жена пилит каждый день, ремонт она, видишь ли, затеяла к праздникам. Тьфу…

Но если материалы по убийству Кротовой он спихнул нам с готовностью и видимым облегчением, то с пропажей детей все обстояло сложнее. Закрывать годовой отчет нераскрытой серией преступлений ладожское начальство не хотело. Поэтому в попытке объединить все случаи исчезновения воспитанников детдома в одно дело мы натыкались на негласное сопротивление.

Неожиданно поддержка пришла со стороны мэрии. И тут Кира оказалась права: щеголеватый пресс-секретарь Дорошевич умел добывать информацию, нажимая на нужные кнопки. Было ясно, что глава города дал ему карт-бланш. С помощью Михаила мы получили не только доступ к архиву ОВД, но и целую папку с его собственными материалами по пропавшим детям. Сам ли он их собирал или по заданию мэра копал под заведующую детским домом, было неважно. Главное, градоначальник лично распорядился нам не мешать и всячески содействовать.

Я снова позвонил Березняку в Волхов. Иван Семенович согласился помогать нашей группе в качестве консультанта. И мы разделились: Герман Мартынов отрабатывал версию, согласно которой Кротову убил незадачливый грабитель, Инга с Березняком анализировали связанные с детьми материалы, а я координировал оба расследования. Кряжин со своими операми проверял всех, кто в день убийства побывал в детском доме: сотрудников, учителей, волонтеров, доставщиков.

Дотошный Мартынов обнаружил недостачу части подарков, переданных в детский дом к Новому году. Возможно, Кряжин все-таки был прав, когда настаивал на версии ограбления. Да и заведующая, кажется, вздохнула с облегчением, ведь теперь можно было списать и то, что явно разошлось по карманам ее приближенных. Но не было никаких доказательств, что кто-то посторонний заходил в тот день в детский дом и тем более выходил, нагруженный украденным.

И тут Герка выдвинул неожиданную теорию:

– А что, если убитая была в сговоре с вором? Она ведь имела постоянный доступ к кладовым. Могла выносить оттуда вещи и передавать сообщнику. Может, в этот раз они что-то не поделили, поругались, и тот ее и укокошил. Бери-ка, Савельев, санкцию на обыск квартиры Кротовой.

Но небольшая квартирка в старом трехэтажном доме не походила на жилище прожженной воровки. Из каждого угла здесь выглядывала бедность, если не сказать нищета. Выцветшие обои, старая, еще советских времен, мебель, скудный и поношенный гардероб немолодой, махнувшей на себя рукой женщины. Никакой дорогой техники, никаких украшений. Однако в облезлом серванте нашлась жестяная коробка с несколькими пачечками перехваченных резинками купюр. Видимо, Анна Михайловна пыталась что-то откладывать со своей скромной зарплаты. Казалось, хозяйка приходила сюда только переночевать и отдохнуть между сменами на продавленном диванчике в гостиной. Удивили нас две вещи. Холодильник был заставлен кастрюльками и контейнерами с едой, рассчитанной явно не для одного человека. Вряд ли хрупкая уборщица обладала таким зверским аппетитом. Одна из комнат, бывшая детская, выглядела так, будто ее обитатель, ребенок школьного возраста, только что вышел. В шкафу висели тщательно выглаженные рубашки и костюмчики. На узкой, аккуратно застеленной кровати рассажены плюшевые игрушки, на письменном столе – стопка книг и тетрадок, альбомы и коробочки с красками. Стены в комнате увешаны детскими рисунками.

– У нее что, был ребенок? – Я тоже недоумевал. – Заведующая вроде сказала, что у Кротовой нет никого из близких родственников. И здесь ни альбомов с семейными фотографиями, ни каких-либо документов. Только ее паспорт, страховой полис и счета за ЖКХ. Посмотри-ка еще раз внимательно, ищи письма, записки, телефонные книжки, все, что даст ниточку к ее связям. Соседей опроси: с кем общалась, кто к ней заходил, особенно в последние дни. Может, она гостей ждала, поэтому столько наготовила. А я поеду в детский дом, поговорю с Ольгой Николаевной.

Несмотря на все происшествия, заведующая детским домом держалась молодцом. Она взяла себя в руки и продолжала уверенно управлять своим хозяйством, готовиться как ни в чем не бывало к новогодним праздникам. И это было объяснимо: дети не должны страдать из-за проблем взрослых. Ольга Николаевна приняла меня в своем кабинете. К ней вернулся командный, слегка высокомерный тон. Но, выделив меня как старшего следственной группы, со мной она была вежлива и сдержанна, подчеркивала готовность сотрудничать.

– Был, был у Анны Михайловны сын. – Она, не торопясь, листала личное дело Кротовой. – Кажется, Вадим. Да, точно, Вадим Вадимович, 1988 года рождения. Он даже одно время числился воспитанником детского дома, но это было до меня, при прежнем руководстве. Выбыл от нас по возрасту, в 2004 году. Я его ни разу не видела. Знаете, Анна была очень замкнутой, о своей личной жизни не рассказывала, да и о сыне никогда не упоминала. Говорили, что он в другом городе, у какой-то дальней родни живет. Она вроде как в отпуск туда ездила каждый год. Потом даже слух прошел, что сын ее умер, он с детства был нездоров, страдал тяжелой формой патологии лица. Я-то ей в душу не лезла с расспросами, раз сама не рассказывает, значит, нет надобности. Работница она была хорошая, добросовестная, трудилась за двоих. Но стала сдавать – возраст сказывался. Вот и недоглядела за мальчишкой, проспала. Коллектив стал возмущаться, я уже собиралась ей только ставку уборщицы оставить, а тут такое…

Ольга Николаевна вытащила из кармашка пиджака платочек и поднесла его к совершенно сухим глазам.

– Вы не подумайте, у нас все ее уважали, как-никак одна из старейших сотрудников. Кстати, у нас в пищеблоке до сих пор работает Клавдия Ильинична, посудомойка. Они с Кротовой примерно в одно время сюда устроились. Вы поговорите с ней, она должна что-то помнить об этом мальчике, Вадиме.

По дороге в столовую, куда заведующая вызвалась меня проводить, она доверительно спросила:

– Скажите, Игорь Анатольевич, я могу в годовом отчете списать недостачу как похищенное? Или мне надо от вас какой-то документ получить? Я уже заявление о факте хищения написала, сейчас заканчиваем полную инвентаризацию.

– Вам придется дождаться приговора суда, если виновный будет установлен. Или постановления о прекращении уголовного дела, если этого не произойдет. Мой коллега Мартынов вам потом подробно все разъяснит.

Я прекрасно понимал, что это сейчас волнует заведующую куда больше, чем убийство нянечки и пропажа пары мальчишек. Интересно, что она еще хочет списать, пользуясь случаем?

Перед входом в столовую я задал Ольге Николаевне еще один вопрос:

– А у Кротовой были ключи от кладовых и задней двери флигеля?

– Конечно, там ведь хранится весь хозинвентарь. И мусорные контейнеры у нас у той двери, с заднего двора.

Я тут же набрал Мартынова и попросил поискать комплект ключей в квартире Анны Михайловны. В ее детдомовском шкафчике их не было. И заодно письма и любые записки с адресами родственников и знакомых.

Сотрудница пищеблока Клавдия Ильинична оказалась женщиной простой и словоохотливой. Поставив передо мной чашку свежесваренного киселя и блюдце с горячей ватрушкой, она предалась воспоминаниям.

– Анька, почитай, через год после меня устроилась. – Местная уроженка, она говорила с особым приладожским говорком, чуть нараспев. – З другого города приехавши, одна, с дитем. Мужик ейный вроде как помер. Йона ишшо молода была, но замуш так и не вышла. Говорила, бывало, что поезд мой ушовши. Да й кто ж с таким дитем ее возьмет-та? Гораздо она мальца свово любила, ох, гораздо. Шо твоя циплятиха[22]. А он, болезный, страшшон был как смертный грех, да норовом крут. И памятить ни хотно[23]. Ты кокорку[24]-то бери, не брезговай.

Так я узнал, что сын Кротовой долгое время фактически жил при детском доме, здесь же обучался до девятого класса. Так как ребенок с рождения был инвалидом, прежняя заведующая наверняка использовала его документы для получения дотаций как коррекционный детский дом и сквозь пальцы смотрела на не совсем адекватное поведение мальчика.

Когда тот подрос и конфликты с другими детьми участились, перерастая в агрессию, Анне предложили забрать сына и перевести в специальный интернат. Она несколько дней отсутствовала, а потом сообщила, что отвезла Вадима к родственнице, которая согласилась за ним присматривать. Два раза в год она брала непродолжительный отпуск, вероятно, навещала сына. Но никогда ничего не рассказывала, отговаривалась, мол, все нормально. Как-то Клавдия Ильинична застала ее в слезах, со смятым конвертом в руке. Но Анна опять ничего не сказала, только горестно махнула рукой и еще горше заплакала.

– От я и решивши, что мальчонка-та помер. Аш серцо сжанно[25]. Она с тех пор все тута и сидела, никудой не ездила, не ходила, оприч выходново[26].

– А вы не знаете, где жила эта родственница? И как ее звали?

– Кажись, Любка. Адресок я ж тогда на конверте-то похлядела, дак запамятовала. Забавное что-то, не то речное, не то рыбное.

– Может быть, Поречье-Рыбное? – вспомнил я название поселка в Ярославской области.

Клавдия Ильинична радостно закивала головой. А я уже набирал номер моего помощника, Славы Курочкина, чтобы дать ему задание. Правда, пока оно напоминало известную фразу из сказки: пойди туда – не знаю куда, найди то – не знаю что. Но Славка смекалистый, сообразит.

Выйдя из столовой, куда уже спешила на полдник детвора, я решил заглянуть к Кире – она трудилась в каминном зале. Мы почти не виделись эти дни: я допоздна пропадал в ОВД, с группой, вечерами мы продолжали обсуждение рабочих версий и изучение документов. А Кира расчищала росписи и писала свое заключение для мэрии. Было что-то странное в том, что мы рядом, но не вместе.

Кира стояла у камина, спиной ко мне, и вздрогнула испуганно, услышав скрип двери.

– Игорь, это ты, – выдохнула она с облегчением и усмехнулась. – Скоро я буду бояться собственной тени.

Она не бросилась мне навстречу и ждала, глядя мне прямо в глаза, что я первый подойду. Страх, который я сразу заметил, сменился вызовом.

Я привлек ее и чмокнул в щеку. Она замерла в моих объятьях, как маленькая птичка, и я отчетливо ощущал под ладонью биение ее сердца.

Не отстраняясь, Кира подняла ко мне лицо, испачканное штукатуркой. Думаю, она ждала поцелуя, но здесь мне казалось это каким-то неуместным и даже пошлым. Вместо этого я вытащил из кармана чистый платок и аккуратно стер грязные следы со скул и подбородка.

– Ты похожа на Золушку. – Шутка была призвана разрядить обстановку. – Расскажи, как твои дела.

С разочарованием или с облегчением, я так и не понял, Кира отошла и присела на низкий подоконник.

– Надеюсь скоро закончить. По сути, осталось дождаться заключения экспертизы из питерской лаборатории, что-то они задерживают, но Дорошевич обещал лично съездить и поторопить. И сделать итоговую атрибуцию. Думаю, еще два-три дня… Я устала, мне надоел этот город, все эти жуткие истории. Я хочу домой, в Рыбнинск. Но не могу оставить Нину одну. Она волнуется, Лиза напугана, хотя старается это не показывать. И, знаешь, Игорь, мне тоже бывает страшно.

– Что тебя пугает, малыш? – Я постарался успокоить ее. – Ты боишься, что убийца вернется сюда? Но охрану усилили, а дверь в галерею и флигель заперта. Хочешь, я попрошу, чтобы охранник заходил к тебе каждые полчаса?

– И принял меня за идиотку? Это лишнее. Но… – Она замялась, потом решительно выдохнула. – Но мне слышится детский плач. Здесь, в этом зале. Каждый день.

Видя мое удивление, Кира продолжила:

– Сначала я думала, что это метель. Потом – что это мяукает котенок. Даже выбегала на улицу его искать. Потом мне показалось, что так ветер гудит в каминной трубе. Скажи, у меня паранойя и этот звук – в моей голове?

– Может, ты просто устала, не высыпаешься? А в старых домах всегда что-то скрипит, стучит, как говорила моя бабушка, урывается. Мы обыскали все вокруг, пропавших детей здесь точно нет.

Кира смотрела на меня с сомнением.

– А вы проверяли подвал? Что, если они провалились, упали в какую-то яму?

– Но здесь нет подвалов, мы спрашивали у заведующей, у персонала. Тут некуда провалиться.

– Подвал под домом есть, я сама… я видела план здания, на котором он обозначен. Возможно, вход в него заколочен, заложен или вообще ведет не отсюда. – Голос ее вызывающе звенел, готовый сорваться. – Почему мне никто не верит?

– Хорошо, успокойся, мы все еще раз проверим. Если ты покажешь этот план, нам будет проще искать.

– Отлично, я сегодня же схожу в библиотеку и принесу тебе чертежи. Вечером, часов в семь? Кажется, именно на это время Нина договорилась, что приведет Лизу поговорить с вашим психологом. Ингой, кажется? Значит, мы придем вместе.

По дороге в отделение я думал о том, каково это будет – общаться с Кирой в присутствии Инги. Что-то подсказывало: мне будет непросто, очень непросто…