13 декабря 2018 года

Ладожск

После затянувшихся вечерних посиделок Нинуля и Лиза крепко спали, и я решила их не будить. Ограничилась чашкой кофе и отправилась в усадьбу пешком, через полюбившийся парк.

Несмотря на выпитое накануне вино, дышалось легко и свободно. И дело было не только в свежем зимнем воздухе. Кухонные откровения с подругой, казалось, сняли с меня какой-то груз. Я почувствовала, что готова к разговору с Игорем, готова рассказать ему о своих страхах, своей боли. А там пусть решает сам: нужна ему такая жена или нет…

В каминном зале я снова столкнулась с той же самой уборщицей, которая забирала оставленные с вечера ведро и швабры. Но даже ее нелюбезный вид не мог испортить мне настроение. И я дружелюбно поздоровалась, получив в ответ привычное бурчание и короткий кивок. Выудив из памяти ее имя, решила спросить:

– Анна Михайловна, вы же давно здесь работаете, не знаете, есть ли под зданием подвал или что-то в этом роде? Может, какое-то старое хранилище?

Мои последние слова заглушил звон упавшего и покатившегося ведра, остатки грязной воды расплескались по полу. А уборщица, причитая, бросилась ее вытирать.

– Руки уже не те, артрит замучил, вот и не держат ничего, – зачем-то стала оправдываться Анна Михайловна, показывая мне искривленные пальцы с распухшими суставами. – Вы только Ольге Николаевне не рассказывайте, я сейчас чистой водички налью и все тут приберу. Ой, и на вас брызги попали, вы уж простите, давайте вот салфеточкой протрем, и следа не останется.

Она суетливо стала шарить по карманам своего халата и, достав упаковку влажных салфеток, пыталась оттереть что-то с моего комбинезона.

– Не переживайте вы так, ничего страшного не случилось, это моя рабочая одежда, она и так вся в пятнах от краски и химикатов. Заведующей я ничего говорить не буду, а вам надо сходить к врачу и пройти курс лечения. Я сейчас все равно тут опять намусорю, буду очищать еще один фрагмент росписи. Так что лучше приходите убраться после обеда. – Я передвинула стремянку и забралась на самый верх, намереваясь заняться припотолочной частью росписей.

– Хорошо, вот и славно, приду попозже. – Подхватив свой инвентарь, Анна Михайловна, ставшая вдруг любезной, бочком двинулась к выходу.

И уже в дверях пробормотала:

– А подвалов тут отродясь не было никаких. Все у нас хранится там, во флигеле.

Она кивнула в сторону галереи, ведущей из каминного зала, попятилась, вскрикнула, столкнувшись с кем-то в дверях, и исчезла. Вместо нее в зал вошел чем-то удивленный и даже ошеломленный Сугробов.

Он не сразу заметил меня под самым потолком, устремившись к галерее, на которую указала уборщица, и только мой сдавленный смех остановил его.

– Николай Павлович, у вас такой вид, будто вы увидели привидение. – Я не удержалась от шутки. – Надеюсь, не мой рабочий вид привел вас в шок. В этом комбинезоне я точно не похожа на Элен Сероглазову.

Сугробов, задрав голову, задумчиво смотрел на меня. Молчание затянулось, и мне стало как-то неуютно под его пристальным взглядом. Наконец он откашлялся:

– Вы, Кира Юрьевна, обворожительны в любом наряде. И, поверьте, это искренне. Я просто немного растерялся и позабыл, что пришел к вам по делу. После нашей встречи в кафе я продолжил разбирать архивы усадьбы и, кажется, нашел записку Александра Романовича Томилина о выплате жалованья одному художнику. Имя явно итальянское, хотя и написано кириллицей. Думаю, вам лучше самой на это взглянуть.

Я проворно спустилась вниз и буквально выхватила из рук Сугробова листок, который он достал из портфеля. Хорошо, что это был не оригинал, – предусмотрительный историк сделал для меня копию. Она была нечеткой, и я отошла к окну, чтобы разобрать имя художника.

За моей спиной Николай Павлович продолжал рассказывать:

– Александр Романович был сыном первого владельца усадьбы, известного военного-топографа. Именно он перестроил ее по своему проекту, соединив дом и каменный флигель крытой галереей. Страстный собиратель, он хранил свою коллекцию живописи и графики именно во флигеле. Думаю, во время приемов, которые давали в этом зале, он торжественно проводил гостей по галерее для осмотра картин и офортов. Хотел бы и я проделать этот путь, представить, как…

– И все-таки я была права! – Мне пришлось прервать Сугробова на полуслове. – Манеру Джованни Батисты Скотти я узнала сразу, при первом осмотре зала. Но у меня были сомнения в авторстве, так как Иван Карлович, как его называли в России, умер в 1830 году, когда росписи еще не были закончены. Это работа одного из его учеников, тут так и написано: «Выдать жалованье Доменико Беретти, прибывшему от Ивана Карловича Скотти». И дата – апрель 1829 года. А еще вы мне рассказывали, что здесь бывали и братья Брюлловы. Так вот, старший из них, Федор Павлович, работал с Джованни Скотти и вполне мог быть автором эскизов к фрагментам росписи или потолочным барельефам. Теперь я смогу обосновать свое заключение для мэрии!

Обрадованная своим открытием, я порывисто обняла Николая Павловича, который от растерянности выронил портфель. Бумаги разлетелись по залу, и мы бок о бок бросились их собирать.

– Эх, попадет мне от Илларии Мироновны, – вздохнул Сугробов. – Это ведь подлинные документы из архива библиотеки, и я обещал быть с ними максимально аккуратным.

Он тщательно отряхивал каждый листочек и осторожно складывал в старомодную картонную папку с завязками. Мне даже показалось, что у него дрожат руки от волнения.

– А знаете что, Николай Павлович, давайте мы с вами немного посамовольничаем. – Я решила приободрить историка и отвлечь его от переживаний по поводу запылившихся бумаг. – Предлагаю прямо сейчас, пока нам никто не мешает, изобразить гостей помещиков Томилиных и пройти во флигель. Конечно, картин Айвазовского и Венецианова мы там не увидим, но включим воображение.

Я изобразила книксен, картинно взмахнув руками, и распахнула дверь в галерею. На секунду замешкавшись, Сугробов поспешил за мной, прижимая к боку свой драгоценный портфель.

В галерее было прохладно и сумрачно, ее освещала пара тусклых лампочек, пыльных и засиженных мухами. Доски под ногами, не раз ремонтированные, тихо поскрипывали. Деревянные стены потемнели от времени. Странно, но помещение вызывало у меня тревогу и даже брезгливость. Наверное, всему виной недавний рассказ Сугробова о том, что здесь в первые годы советской власти была тюрьма, где провел последние дни Николай Штрауб. Возможно, по этой самой галерее его выводили на расстрел. Я поежилась, хотя никаких сквозняков здесь не было. Мы то и дело спотыкались о расставленные вдоль стен пустые коробки из-под хозтоваров и продуктов, которые, видимо, некому было выбросить на помойку. Из полумрака появился старый шкаф из настоящего массива, правда, изрядно поеденный жучками.

– Наверное, он стоит тут с прошлого века. – Я почему-то шептала, боясь повысить голос, словно мы могли нарушить чей-то покой. – Интересно, что там внутри.

Я с любопытством потянула за кованую ручку, дверца с трудом приоткрылась, из шкафа посыпались какие-то тряпки, картонки, а ручка то ли щетки, то ли лопаты больно стукнула меня по лбу. Я вскрикнула, потирая ушибленное место.

– Осторожнее, прошу вас, – проявил заботу Николай Павлович, запихивая барахло в глубину шкафа. – Не хватало нам тут ноги переломать. Но вот и флигель.

Дверь в хранилище, роль которого исполняла бывшая картинная галерея Томилиных, была не заперта. Сугробов щелкнул выключателем. Но ничего интересного, кроме стеллажей со всевозможными ящиками, коробками, банками, мы не увидели. Отдельной горкой были сложены новогодние подарки для ребятишек.

Николай Павлович удивленно хмыкнул, показывая на одну из полок. На ней аккуратно размещались коробки с новыми телефонами, планшетами, игровыми приставками.

– Презенты от спонсоров, – высказал он свою версию. – Будем надеяться, что они предназначены детям на Новый год. Хотя что-то подсказывает, что им достанутся вот эти башенки и елочки со сладостями и китайские плюшевые игрушки.

– Вы думаете, заведующая утаивает дорогие подарки и потом продает их? Но это уже преступление. – Недаром я прожила несколько месяцев со следователем: начала рассуждать, как он.

– Именно поэтому лучше побыстрее уйти отсюда, пока никто не заметил, и держать язык за зубами. – Сугробов выключил свет и увлек меня в галерею, плотно прикрыв дверь во флигель. – Это картина не для наших глаз.

Мы вернулись в каминный зал, который, к счастью, был пуст. В эти утренние часы все были заняты своими делами. Николай Павлович распрощался, объяснив, что опаздывает на уроки.

Переставляя стремянку ближе к окну, чтобы продолжить работу, я заметила листок, залетевший под батарею. Аккуратно расправила его, стряхивая кусочки паутины и штукатурки. На пожелтевшей бумаге был нанесен фасадный план здания в разрезе, датированный 1816 годом. Именно в это время Александр Романович Томилин перестраивал усадьбу. Чернила выцвели, но и в таком виде можно было разглядеть подвальное помещение под галереей и пристроенным к основному дому кирпичным флигелем. Интересно, существует ли поэтажный план, где может быть обозначен вход в этот подвал? И неужели руководство детского дома об этом не знает? Надо обсудить с Сугробовым, вдруг в его портфеле и есть такой чертеж. Не знаю, почему таинственный подвал вызвал у меня особый интерес. Возможно, из-за рассказов Лизы о том, как Тимур и Филя пытались его разыскать? Спрятав листок с чертежом в сумку, я снова заглянула в галерею, подсвечивая фонариком на телефоне. Все-таки одной мне было здесь не по себе. Дважды пройдя из конца в конец и ощупав стены, никакого входа в подвал я не нашла. Лишь возле одной из коробок что-то блеснуло в луче фонарика. Я наклонилась и подняла фантик от леденца. Такие мы с Лизой покупали для ее друзей на ярмарке у крепости. Значит, ребятишки сюда тайком забегают. Я посветила еще, но, кроме одинокой пуговицы, ничего интересного не нашла. Машинально сунув находки в карман комбинезона, я вернулась в зал и занялась расчисткой стен. Все мои мысли были о том, что сегодняшнее открытие автора росписей делает позицию мэра Ладожска гораздо сильнее. А шансы заведующей детским домом стремительно падают…

Ольга Николаевна не заставила себя ждать, появившись в зале примерно через час. Как обычно, она была одета в строгий костюм, на этот раз черный, с белой блузой, что делало ее вид очень официальным и даже траурным. От меня не укрылось, с каким пренебрежением заведующая оглядела мой заляпанный краской комбинезон. Но голос ее был дружелюбным и сладким, как у лисы, выманивающей сыр у вороны. Тем более я возвышалась над ней на стремянке, что дополняло ассоциацию с известной басней.

– Кира Юрьевна, я пришла напомнить о вашем обещании провести с детьми мастер-класс. Кажется, вы хотели научить их делать ангелочков для елки. Как раз сейчас ученики начальной школы свободны и ждут вас в комнате для рукоделия. Думаю, и вам не помешает небольшой перерыв в работе.

Шея у меня действительно затекла, и я была не прочь сменить обстановку. Тем более в коридоре за спиной заведующей маячила уборщица, готовая навести порядок в зале. Оставив ее убираться, мы с Ольгой Николаевной вышли. Вопросы прозвучали одновременно.

– Что слышно о поисках мальчиков? – Это спросила я.

– Какие новости у вас о наших росписях? – Это интересовало заведующую.

Она ждала, и мне пришлось ответить первой.

– Не буду скрывать, мое заключение подтвердит их историческое и культурное значение и необходимость реставрации. Удалось установить авторство, что повышает ценность этой находки. А дальше решать мэрии и департаменту культуры.

– Ваша принципиальность не пойдет на пользу детям. – В голосе Ольги Николаевны звенел металл. – Я прошу еще раз подумать об их судьбах, прежде чем вы подпишете заключение и передадите его Ярославу Ильичу.

Мне очень хотелось спросить ее о дорогостоящих гаджетах в кладовой, но вслух я произнесла:

– Я все время думаю о судьбе двух пропавших маленьких мальчиков, которых, похоже, никто не ищет. Вам не кажется, что это сейчас важнее истории с росписями? Не в моих правилах искажать правду. Но в интересах детей я напишу свою рекомендацию о возможности реставрации каминного зала без закрытия детского дома.

Заведующая вздохнула с облегчением, остановившись перед нужной нам комнатой, из которой доносились громкие детские голоса.

– Хорошо, давайте не будем при воспитанниках говорить о наших проблемах. Все-таки они готовятся к празднику, не стоит его омрачать. И знайте, я умею быть благодарной тем, кто меня поддерживает. Успешного вам занятия!

Следующие полтора часа прошли в веселой болтовне, которая не помешала моим ученикам сделать десяток чуть кривобоких, но очень милых ангелочков. Некоторые так вообще станут достойным украшением новогодней елки. Двое ребят попросили помочь им упаковать поделки для подарков родственникам, к которым они собирались на каникулах. Даже брошенные в детдоме, они цеплялись за каждую ниточку, связывавшую их с родными, хотели порадовать их подарками.

– Это для моей тети Веры, – доверительно рассказывала смешливая, в конопушках третьеклассница. – Она работает в Волхове, на химзаводе. Тетя Вера хорошая, добрая, она хотела меня к себе забрать насовсем. Но дядя Миша, ее муж, сидел в тюрьме и пьющий, поэтому меня им не отдают.

Момент был подходящим, чтобы спросить, что они думают об исчезновении Фили и Тимура.

Дети притихли и замолчали, переглядываясь. Радостная суета сменилась напряжением. Наконец одна малышка пискнула:

– Нам не разрешают об этом говорить с посторонними.

– Но я не посторонняя, а почти как ваши воспитатели. Завтра мы будем делать новые игрушки, если хотите.

– Хотим, хотим, – раздались голоса.

Один из ребят постарше, Егор, выглянул в коридор и, плотно прикрыв дверь, тихо сказал:

– Они не первые, кто пропал или сбежал. Недавно исчез Сема из старшей дошкольной группы. А до него еще один пацан, первоклассник.

– У нас часто кто-то сбегает, – добавила худенькая девочка с косичками. – Но никто не возвращается.

– Может, они находят своих родителей, – робко предположила ее соседка.

– Ну конечно, – усмехнулся Егор. – Прямо так и находят. У Семы родители погибли в автокатастрофе, кого бы он искал? А если бы нашел, то родственники приехали бы за документами, вещами. Или хотя бы позвонили. Вон Миланкина тетка каждую неделю звонит.

И он кивнул на мою недавнюю собеседницу.

Удивительно, но эти маленькие дети, которые только что радостно занимались своими ватными ангелочками, теперь выглядели и говорили как умудренные жизнью взрослые.

Видя, что ребята приуныли и расстроились, я пообещала узнать все про поиски мальчишек. А затем перевела разговор на подготовку к празднику и завтрашнему занятию по изготовлению игрушек для елки.

Когда за детьми пришла воспитательница, они снова были оживленными и, казалось, забыли наш разговор. Только Егор обернулся ко мне и приложил палец к губам…

Вспомнив, что с утра ничего не ела, я решила пообедать вместе со всеми в столовой. Солянка и котлеты с пюре были вполне съедобными, а клюквенный кисель вообще выше всяких похвал. Прихватив еще одну чашку с собой, я вернулась в каминный зал и продолжила работу. Уборщица уже ушла, поверх чисто вымытых полов была расстелена новая прозрачная пленка, ею же укрыты подоконники, на одном из которых одиноко лежала моя сумка.

Остаток дня прошел без происшествий. Я вскрыла часть гризайльной росписи, используя шпатель и металлическую щетку. Группа специалистов, которая будет очищать все поверхности, затем поработает перфоратором со специальными насадками и строительными фенами. В некоторых местах я попробовала применить специальные смывки, чтобы убедиться в их эффективности и рекомендовать для финишной очистки. Взяла немного материала для очередной экспертизы, упаковав соскобы в специальные контейнеры, сделала кучу фотографий.

Когда за окном сгустились сумерки, я стала собираться домой. Сменила комбинезон на теплые брюки и свитер, открыла сумку, чтобы достать влажные салфетки, расческу и зеркальце. И тут обнаружила, что план особняка исчез. На всякий случай я осмотрела зал, но было очевидно – пока я занималась с детьми и обедала, кто-то покопался в моих вещах и забрал архивный документ.

Размышляя над тем, кому он мог понадобиться, я отправилась в библиотеку в надежде застать там Сугробова. Он сидел на своем любимом месте в читальном зале, за дальним столом, копаясь в бумагах, а Иллария Мироновна клевала носом над очередным кроссвордом.

Сугробов спокойно отреагировал на известие о найденном, а потом потерянном плане усадьбы, хотя слегка побледнел, а глаза за стеклами очков заблестели.

– Больше ничего не пропало? – спросил он участливо. – Кошелек, документы?

– Нет, все на месте, исчез только этот листок. Я уже думаю, не привиделся ли он мне.

– Думаете, дежавю? Скорее всего, кто-то из детишек взял, не подумав. Решил использовать для рисования. Надо завтра попросить воспитателей с ними поговорить. – Николай Павлович понизил голос, чтобы не потревожить дремавшую библиотекаршу. – Давайте пока не будем афишировать пропажу, иначе нам достанется от Илларии Мироновны.

Тут мне пришла в голову идея:

– Я же могу сделать для архива дубликат этого плана. Знаете, у меня уникальная память на изображения, я с одного раза запоминаю детали. Нужен только архивный образец, например, другого этажа. И хорошо бы найти старую, пожелтевшую бумагу. Тушь и перья, думаю, купить не проблема.

Сугробов с явным облегчением взялся за поиски, перетряхивая лежащие перед ним папки и книги. Был найден план второго этажа основного здания, с которого я скопирую манеру чертежа. Обнаружилась и пара чистых листков подходящей бумаги, которыми были проложены особенно ветхие документы.

– Вы правда сможете точно воспроизвести тот план? – Легкая хрипотца в голосе Николая Павловича выдавала волнение.

– Не сомневайтесь. В прошлом году я детально восстановила разбившийся старинный витраж, а этим летом сделала точную копию картины, которую видела всего пару раз. Даже владелец не смог отличить ее от оригинала.

– Хорошо! Это очень важно для моей диссертации. Могу я вам чем-то помочь?

– Не надо. Продолжайте ваши исследования. А я забегу в магазин канцтоваров, пока он не закрылся. Завтра мне не надо спешить в детский дом, я сделала почти все, что нужно. Нарисую ваш план и начну готовить заключение для мэрии. Где вас найти? Здесь или в лицее?

– Мне не хочется заставлять вас бегать по городу ради меня. Лучше я сам к вам загляну, если вы не против. Часа в два?

Сугробов даже покраснел, как будто в деловом визите одинокого мужчины к молодой женщине в самый разгар дня было что-то неприличное. Я черкнула ему адрес на клочке бумаги и, пройдя на цыпочках мимо Илларии Мироновны, вышла на улицу.

К вечеру температура понизилась. Вдыхая обжигающий холодный воздух, прохожие выдыхали белые клубы пара, который капельками оседал на шарфах и воротниках, мгновенно превращаясь в ледяные хрусталики. Я закуталась в пуховик, надвинула плотнее капюшон и побежала в магазин канцтоваров. А дома меня уже заждались Ниночка, Лиза и вкусный и аппетитный ужин.

Если бы я оглянулась на покрытые морозными узорами окна библиотеки, то увидела бы, что историк неотрывно смотрит мне вслед.

* * *

Анне не спалось. В последнее время ей сильно нездоровилось. Мучили мигрени, скакало давление. Лежа на своем старом диванчике, купленном много лет назад, когда она с Вадиком приехала в Ладожск, Анна думала о том, как несправедлива к ней жизнь. Корила себя за все ошибки, за все свои грехи. За убийство бабки, за рождение ребенка, за все, что происходило с ним тогда и сейчас.

Она всегда была уверена, что все делает правильно. Работала не покладая рук, во всем себе отказывала ради сына. Оберегала его от злых людей, которые норовили задеть, обидеть, смотрели как на прокаженного. А он-то чем виноват, что пострадал еще в утробе в той злополучной катастрофе? Нет, это она во всем виновата. Не смогла выносить и родить здоровенького, такого, как его отец. Значит, ей и ответ держать перед людьми и Богом. Хотя в храм она давно не ходила, плохо ей там становилось. Как посмотрит вокруг, все ей кажется, что детки-ангелочки со всех сторон глядят на нее. Молча так глядят, с укоризной. Вот потому и не спится, что ночами они к ней приходят. Всю душу вымотали…

А тут еще ремонт этот в детском доме затеяли. Теперь слухи ходят, что вообще его закроют. Девица эта, что стены корябает, тоже дюже любопытная. Сдался ей этот подвал. Сказали же, что нет никаких подвалов, а ей все неймется, нос везде сует, бумажки всякие собирает. А ведь я подслушала: коль напишет она, что надо нас закрывать из-за этих росписей, то и закроют. И что тогда делать? Куда деваться? К Любке уже не поедешь, не примет она нас больше. Написала как отрезала – видеть вас не хочу, не приезжай и не пиши. Да я и не знаю, жива ли она, Любка-то. У ней же после той катастрофы астма началась, дымом она надышалась, так все и мучилась, болезная. Может, и померла уже. Да оно и к лучшему…

Ох, горе мое горькое, я во всем виновата. Ну так сыночек же, кровинушка, нет, кроме него, никого на свете…