11–12 декабря

Ладожск, детский дом

Детский дом давно затих, в спальнях погасили свет, малыши сопели в своих кроватях. Даже самые старшие воспитанники угомонились, ведь с утра в школу, а конец полугодия – это всегда опросы, тесты, контрольные работы. Не сдашь, нахватаешь плохих оценок – рискуешь в каникулы вместо поездки на экскурсию в Питер или к родственникам остаться и заниматься дополнительно. Ведь впереди ЕГЭ и перспектива вырваться наконец из маленького Ладожска в большой мир, поступив в институт или колледж.

Лизе не спалось, она ворочалась с боку на бок, прислушиваясь к разным ночным звукам. Вот порыв ветра бросил в стекло колючие снежинки, как будто кто-то поскребся в окно. Плюх – в умывальнике сорвалась капля. Шух, шух – это дежурная нянечка прошла по коридору, проверяя, все ли спят. Заскрипели пружины дивана в игровой – это она тоже прилегла отдохнуть. Метель на улице разыгралась не на шутку, ветер завывал так, что хотелось зарыться в одеяло с головой, чтобы не слышать этих звуков, вызывающих дрожь. Лиза не была трусихой, но сейчас ей было не по себе. Она подняла голову и вгляделась в белый прямоугольник соседней кровати, на которой всегда спал Филька, ее лучший друг. Теперь кроватка пустовала, а неизвестно куда подевавшийся Филька так и не возвращался. Девочка шмыгнула носом, прогоняя подступившие было слезинки, и уже хотела забраться под одеяло, как услышала чей-то негромкий голос.

– Лизка, ты не спишь? – На край ее кровати уселся Тимур. Вместо пижамы на нем были брюки и свитер. – Ты умеешь хранить секреты?

Сон как рукой сняло, и Лиза утвердительно закивала головой.

Тимурка наклонился к ней и зашептал:

– Я думаю, что наш Филя никуда не сбегал и с ним что-то случилось.

– Почему? – пискнула девочка.

– Да кишка у него тонка в одиночку сбегать. Если бы собрался, меня бы точно позвал. Но главное, как он мог зимой уйти на улицу без одежды? А я вчера подсмотрел, как нянечка его шкафчик запирала. Помнишь, какой у него шкаф?

– Да, с динозавриком. И что?

– А то, что куртка его теплая и штаны висят в шкафчике, и сапоги там же. Значит, он выходить никуда не собирался. Ты когда его последний раз видела?

– В тот день перед сном. Он умываться ушел.

– Как Филька был одет?

– В спортивных штанах и футболке. Пижама на кровати лежала. Она и сейчас под его подушкой.

Тимурка для верности приподнял подушку на соседней кровати и потрогал Филькину пижаму. Лиза улыбнулась: мальчишка напомнил ей сыщика из мультфильма «Следствие ведут Колобки». Ему только лупы не хватало.

– Теперь ты понимаешь, что Филя где-то здесь, в здании, – возбужденно зашептал Тимур.

– А может, его кто-то похитил и увез? – робко предположила Лиза.

– Может, и увез. Хотя сторож бы заметил машину. Нет, я уверен, что это он, монстр. Филька, дурачок, решил сам, без меня его найти. И наверняка попался. Вдвоем мы бы отбились. – Он выразительно погрозил кому-то кулаком.

Лиза, хотя и вздрогнула от таких предположений, смотрела на Тимура с восхищением.

– И что же нам делать?

– Тебе – держать язык за зубами. И следить, чтобы меня никто не засек. Если вдруг нянька придет спальню проверять, отвлеки ее чем-то. Я там на кровати вместо себя медведя большого из игровой под одеяло засунул.

– А куда же ты? – Лизе было боязно за друга, но она гордилась его смелостью.

– Я попробую Фильку поискать, пока все спят. Вдруг он мне знак какой-то оставил. Но если вдруг к утру не вернусь, ты молчи, ничего не рассказывай. Поняла?

– Может, лучше мы маме Нине все расскажем? Они с тетей Кирой помогут.

– Дуреха ты, Лизка! Взрослые сразу шум поднимут, спугнут монстра, и тогда мы Фильку точно не найдем. А то еще решат, что мы тут все шебутные, как говорит Ольга Николаевна, склонные к побегу. И не возьмет тебя твоя мама Нина с собой. Все, мелкая, залезай под одеяло, не то простынешь еще. А я пошел…

И, не успела Лиза что-то сказать, Тимур исчез, словно растворился в темноте. Даже шагов его не было слышно.

Девочка калачиком свернулась на кровати и напряженно прислушивалась, пока не задремала. Но сон ее был чутким, и, когда в дверях появилась дежурная нянечка Валюша, Лиза открыла глаза. Падающий из коридора свет отбрасывал на стену Валюшину тень, превращая ее силуэт в какое-то фантастическое существо с огромной и странной головой – ведь на ночь она всегда накручивала волосы на пластмассовые бигуди.

Вспомнив указания Тимурки, Лиза подскочила на кровати и, схватившись за живот, кинулась к нянечке.

– Ой, проводите меня в туалет, пожалуйста. Живот скрутило!

Сердобольная Валюша, пожалуй, самая добрая из всех нянечек, повела Лизу в туалет, потом поила ее травяным настоем и, уложив, долго сидела на краешке кроватки, пока девочку не сморил сон. Подоткнув одеялко, нянечка тихо вышла из спальни и, устроившись на диване в игровой, заснула сама…

* * *

Я довольно рано понял, что отличаюсь от других людей. Дети не хотели со мной играть, в глазах взрослых я видел всю гамму чувств: от любопытства до брезгливости, от страха до жалости. Жалостливых я не любил больше всего. Всех остальных можно было подразнить, попугать и наслаждаться своим превосходством, ведь я-то их не боялся. Давно сообразил, что несчастного инвалида никто не посмеет обидеть. А с этими, добренькими, уверенность в себе давала сбой, где-то внутри противно скребло. Словно выпавший из гнезда птенец, беспомощно открывавший маленький желтый ротик, – я как-то нашел такого во дворе и хотел принести домой, но видимо, сжимал тельце так сильно, что на стол перед мамой выложил уже бездыханный трупик.

Мы поплакали над ним вдвоем. Тогда я еще умел плакать, прижавшись к теплой маминой груди и слушая, как она тихонько напевает мою любимую песню. Не знаю, о чем плакала мама, а я – о том, что даже этот глупый, желторотый птенец не захотел быть моим другом, жить в клетке в нашей комнате, а так бессовестно сдох…

С мамой мне было хорошо. Она любила меня таким, как есть, обнимала, ласкала, не ругала за шалости. Со своей небольшой зарплаты она умудрялась покупать мне сладости, игрушки, обновки. А сама по несколько лет носила одни и те же платья и кофты. Я мечтал, чтобы мы жили с ней вдвоем, в каком-нибудь маленьком домике вдали от людей, от работы и школы, от докторов. Их я ненавидел еще сильнее, чем жалостливых соседок. Казалось, доктора намеренно причиняют мне боль: не болезненными манипуляциями, а словами, которые они говорили моей матери, не стесняясь того, что я здесь, рядом, в этом же кабинете. Как будто я глухой или слабоумный.

Но я все прекрасно понимал, хотя и научился использовать свою болезнь для манипуляций над воспитателями и учителями. Они не донимали меня вопросами, ставили какие-то оценки за письменные работы и переводили из класса в класс. Хотя уроки рисования мне нравились, я и дома подолгу сидел, смешивая краски на альбомном листе, превращая их в причудливые фигуры. Мама хвалила рисунки и украшала ими нашу комнату, прикрепляя булавочками к обоям. Я и сейчас люблю рисовать, и стены моего убежища завешаны новыми картинами. Только матери они почему-то перестали нравиться, и она все реже приносит мне краски…

Глупая старуха! Ей невдомек, что я и сам могу раздобыть все, что нужно. Не только краски, но и любые другие игрушки. Если быть осторожным, то никто, даже она, не заметит, как я покидаю свое убежище и возвращаюсь в него с добычей…