11 декабря 2018 года

Ладожск

Филя так и не объявился, да его, по сути, никто и не искал. Заведующая ограничилась беседой с проштрафившейся нянечкой и как ни в чем не бывало с энтузиазмом продолжила подготовку к новогодним праздникам.

Все попытки расспросить воспитательниц о поисках мальчика натыкались на стену равнодушия. А у меня и своей работы было много, Дорошевич ежедневно заезжал с инспекцией от имени своего начальства и торопил с экспертизой и заключением. Он, пожалуй, был единственным, кто как-то живо отреагировал на новость о пропаже ребенка. Обещал доложить мэру и связаться с местными волонтерами.

Пару раз забегал Тимурка, вот он был сильно огорчен исчезновением друга. Но поговорить с ним не удавалось – в каминном зале все время был кто-то из взрослых, и мальчишка, потолкавшись в дверях, убегал.

Заглянул ко мне и Николай Сугробов, принес новые материалы об усадьбе. Но и его тоже больше интересовали росписи на стенах особняка, чем пропавший ребенок.

Зато он рассказал мне любопытную историю о судьбе семейства Томилиных – владельцев усадьбы. Точнее, историю любви ее последнего отпрыска, Николеньки Штрауба.

– Судя по всему, Николя был довольно романтическим юношей, восторженным, как и все влюбленные. И при этом склонным к авантюрам и эскападам. Чего стоит его сотрудничество с советской властью ради возможности воссоединения с невестой. Прелюбопытнейшая, я вам скажу, переписка была между ними. Молодой человек явно хотел эмигрировать не с пустыми руками и приехать в Софию, где его ждала Элен Сероглазова, не голодранцем, а обеспеченным человеком.

Сугробов сел на любимого конька и снова преобразился. Он расхаживал по залу, цитируя наизусть отрывки писем, написанных сто лет назад, с таким чувством, как будто он сам их писал. А у меня все больше росла уверенность, что накануне в зимнем парке я не обозналась.

– Николай Павлович, а вы, случайно, бегом не увлекаетесь? Ищу себе партнера для утренних пробежек.

Историк на мгновение замер, как гончая, учуявшая опасность, но ответил спокойно:

– Увы, Кира Юрьевна, я человек совершенно не приспособленный к спорту. Мой отец потерпел неудачу, пытаясь привить мне любовь к физкультуре. Сейчас я даже жалею об этом, потому что теряю шанс чаще видеть вас неофициально.

И, смутившись своим словам, продолжал:

– Итак, наш Николенька добился неплохой должности и стал сопровождать официальные грузы в Эстляндию. Догадываюсь, что он хотел таким образом вывезти какие-то оставшиеся у него фамильные ценности, а может, и нагреться немного, содействуя в этом знакомым из числа бывших дворян и купцов. Знаете, как в пословице: курочка по зернышку клюет. Но вывезенное надо было где-то хранить и переправлять в Болгарию. Тут-то на сцене появляется некто Мишель Р., дальний родственник папаши Сероглазова, имеющий какие-то связи по дипломатической линии. Под маской друга он берется помочь влюбленным и становится курьером: принимает от Штрауба ценные грузы и перевозит в Софию.

– Подозреваю, что так называемый друг действовал в своих интересах?

– Точно. Хотя в письмах, которые мне удалось разыскать, нет прямых указаний, но, скорее всего, Мишель тоже был влюблен в Элен и состоятельный соперник стоял у него на пути. Когда Николя стал догадываться о двойной игре, то вызвал его в Ладожск под каким-то предлогом. И эта встреча, вероятно, завершилась какой-то трагедией, потому что после нее переписка Элен с женихом прерывается.

– И неизвестно, кто же из двоих стал счастливым обладателем сердца и руки Сероглазовой?

– Скорее всего, кто-то третий. Из любопытства я покопался в архивах и нашел упоминание о венчании Элен с неким болгарским аристократом… Произошло это примерно через полгода после той самой встречи, и за невесту было дано хорошее приданое. В тех же болгарских газетах мне удалось отыскать маленькую заметку о розыске пропавшего без вести Михаила Р.

– А что же случилось с Николенькой? Неужели он отказался от любимой?

– О нет, здесь все гораздо печальнее. Николая Штрауба расстреляли по приговору трибунала, обвинив его в сотрудничестве с германской разведкой и расхищении вверенных ценностей. А так как он был, скорее всего, последним, кто видел Мишеля, то поведать о его судьбе уже не смог…

– Да, и правда печальная история получилась. Вы не думаете, что приданое ветреной красавицы Сероглазовой выросло за счет того, что пересылал ей Николя?

– Я тоже об этом подумал. По крайней мере, все говорит об этом. А знаете, Кира Юрьевна, вы ведь очень похожи на Элен, только она была светловолосой. Я переснял в архиве библиотеки ее фото, которое она прислала из Болгарии. Могу вам как-нибудь показать. Например, за чашечкой кофе в том самом кафе у библиотеки.

Это походило на приглашение на свидание. И я была не прочь согласиться, чтобы побольше узнать и об обитателях усадьбы, и о самом историке, который, кажется, что-то скрывает. Помедлив, я ответила согласием:

– Что ж, завтра я планирую освободиться пораньше и буду в кафе часам к шести.

Обрадованный Сугробов ретировался, а в каминный зал, демонстративно гремя ведрами, уже входила та самая незадачливая нянечка, Анна Михайловна. Мне все время казалось, что мое присутствие ее очень раздражает. Хотя, скорее всего, это объяснялось тем, что ей приходилось задерживаться в ожидании, пока я закончу работу и дам возможность убрать зал и прилегающий коридор.

– Нет ли новостей о Филиппе? – доброжелательно спросила я нянечку, полагая, что уж она-то должна волноваться за своего подопечного.

– А вам что за дело? – пробормотала Анна Михайловна, недовольно взглянув на меня из-под надвинутого до бровей платка. – Набегается да вернется. Не впервой, поди.

Не дожидаясь, пока я соберу инструменты, она принялась елозить шваброй по полу и бубнить себе под нос:

– Развели тут беспорядок, ходють и ходють разные, никакого порядку, двери вечно нараспашку. Вот детвора и сбегает.

Настроения спорить с нелюбезной женщиной у меня не было, я взяла свои вещи и, попрощавшись, вышла. Уже на крыльце, решив позвонить Нине и узнать, дома ли она, я обнаружила, что забыла телефон на подоконнике в зале. Пришлось вернуться. Мои опасения встретить новую порцию упреков были напрасны: нянечки в зале не оказалось, хотя ведро со шваброй стояли у камина. Я быстро схватила телефон и ушла, теперь уже окончательно.

* * *

Она ненавидела поезда. Обходила стороной городской вокзал, а в случае крайней необходимости ездила на автобусах или попутках. От звуков паровозного гудка у нее подгибались колени и темнело в глазах. Поезда, которые она так любила, которые были для нее символом новой, прекрасной жизни, стали палачами ее мечты…

Долгая поездка из родного городка на юг в полупустом в несезон плацкартном вагоне подарила Ане не только незабываемые впечатления, но и знакомство с бойкой проводницей Любкой. По доброте душевной или просто из желания скрасить скучную дорогу она взяла шефство над скромной пассажиркой: поила ее бесплатно чаем, угощала печеньем, подсказывала, на какой станции у бабулек самые вкусные пирожки можно купить, подсаживалась на долгих перегонах и рассказывала о том, как устроена работа проводниц в поездах дальнего следования. Как губка, Аня впитывала все новое, с восторгом ловя каждое Любкино слово, любовалась ее форменной курточкой с погонами, ладно облегавшей весьма выдающийся бюст, и воображение уже рисовало ей романтический образ вагонной «стюардессы».

– Знаешь, Анют, для меня это не просто работа, это образ жизни. Не могу на месте сидеть. Я, считай, полстраны объездила, а сколько людей повидала, сколько историй выслушала – книгу можно писать. А сколько мужиков мне руку и сердце предлагали! Был даже один актер, не очень известный, но симпатичный. Как он себя называл, мастер эпизода. У меня где-то карточка есть с автографом. Люблю, когда студенты едут в стройотряды – песни под гитару поют, балагурят, чай пьют ведрами, денег не жалеют, без комплимента не отпустят.

К концу второго дня пути, когда пассажиры сдавали белье, проверяли багаж и с нетерпением вглядывались в окна, надеясь увидеть хоть краешек песчаного побережья, Анна решила податься в проводницы.

– Я только устроюсь и хоть одним глазком на море посмотрю, а потом сразу в управление железной дороги, – заверяла она Любку. – Буду проситься в ваш отряд, возьмешь к себе в напарницы?

На том и расстались. Аня сняла угол в маленьком домике, у одинокой женщины-пенсионерки, нагулялась у моря и устроилась на железную дорогу. Получила комнату в общежитии, и покатилась ее новая жизнь по рельсам, накручивая километры…

Работа оказалась не из легких. Двое суток на ногах, бессонные ночи, тяжелые мешки с влажным постельным бельем, вечно ломающийся титан. Пассажиры тоже попадались разные, и пьяные, и хамоватые, и такие, что норовили за чай не рассчитаться или зажать проводницу в тесном тамбуре, дыша в лицо табаком и перегаром. А чего стоили наглые ревизоры? Но Анна под чутким руководством своей старшей напарницы быстро освоила все премудрости профессии, а трудности ее давно не пугали. После нескольких лет заточения в доме с больной злобной старухой дом на колесах казался ей райским местом. Она окрепла, даже расцвела, форма сидела на ее стройной фигурке ладненько, что привлекало внимание противоположного пола. У нее даже случилась пара мимолетных романов, не оставивших, к счастью, никакого следа в душе. А потом она встретила Его, мужчину своей мечты. Когда перед очередным рейсом их отряд собрали для знакомства с новым бригадиром, Аня влюбилась в него с первого взгляда.

Любка удивлялась:

– И что ты в нем нашла, подруга? Обычный мужик, не Ален Делон. Какой-то он как топором вырубленный. Но зато холостой.

Вадим и вправду больше походил на лесоруба – загорелый, широкоплечий, коренастый, с грубыми чертами лица, которые смягчала широкая белозубая улыбка.

На Аню, которая старалась почаще попадаться ему на глаза, бригадир обратил внимание не сразу. Но постепенно стал выделять среди других, хвалить за расторопность и аккуратность, все чаще наведывался в ее вагон…

Так все и закрутилось – под стук колес, под сигнальные гудки семафоров, в тесном служебном купе. Это были самые счастливые месяцы в жизни Анны. Когда она поняла, что ждет ребенка, радость заполнила ее до краев. Неужели самые сокровенные мечты все-таки сбываются? Неужели ее, маленькую неприметную грешницу, наконец заметили там, наверху, и позволили получить свой, такой выстраданный, кусочек любви и радости? Она не спешила делиться новостью ни с Вадимом, ни с закадычной подругой Любкой. Решила сделать это во время следующего рейса, как раз в том южном городе, откуда все и началось. Купила для этого случая дорогого вина, конфеты, копченую колбасу и даже баночку икры. Такое событие надо отмечать с размахом…

Накануне рейса ей приснился страшный сон. Будто она входит в купе бригадира, но вместо любимого Вадика видит там свою бабку, такую, какой она была перед самой смертью. Старуха корчится на полке, кричит, извергая проклятия в адрес внучки, тянет к ней костлявые скрюченные пальцы. Аня в ужасе пятится к двери и видит, что в руках у нее не бутылка вина, а ампула с лекарством, которая рассыпается на сотни осколков, и они падают на пол, превращаясь в капли крови.

Списав такое сновидение на беременность и волнение перед встречей с Вадимом, Анна отмахнулась от нехороших предчувствий и поспешила на вокзал… Этот рейс стал последним в ее карьере проводницы. И последним в жизни отца ее ребенка. По нелепой ошибке диспетчера поезд дальнего следования столкнулся с грузовым составом и сошел с рельс. Ане повезло, их вагон был одним из немногих, который почти не пострадал. Пассажиры отделались ушибами, ссадинами, незначительными переломами. Ее саму отбросило к стене, основной удар пришелся в спину и по голове. Теряя сознание, она инстинктивно прикрывала живот руками. Из вагона ее вытащила Любка, которой сильно посекло лицо осколками стекла – шрамы изуродовали его навсегда. Очнувшись, Аня испугалась, она была вся перемазана кровью подруги. С трудом поднялась, побежала вдоль горящего состава, выкрикивая имя любимого, потом упала и уже не смогла встать. Какие-то люди подхватили ее, оттащили в сторону, передали врачам…

В больнице она узнала две вещи: Вадим погиб, а его ребенок внутри нее жив. Доктор даже надеялся, что потеря сознания и переломы ребер не сильно отразятся на течении беременности и здоровье малыша. Аня же ничего не слышала, не воспринимала. В ушах снова и снова пульсировал крик умирающей старухи, которая – в этом она была уверена – отняла у нее любимого и снова разбила ее мечту…

Невзирая на уговоры Любки, Анна уволилась и уехала подальше от моря, в небольшой городок. Добиралась на перекладных, сменив несколько автобусов. Сесть в поезд ее теперь не заставил бы никто.

Сбережения из бабкиной «самогонной» коробки за время работы приумножились благодаря сметливой подруге, их хватило на небольшую квартирку, в которой она стала готовиться к рождению ребенка. Устроилась нянечкой в ясли, чтобы получить льготное место для сына. В том, что это мальчик, Аня была уверена и надеялась, что он будет похож на своего отца. И назвать она его решила так же, Вадимом. Постепенно боль в душе стала тупой, привычной, такой же, как и боли в спине…

Оставалось недели три до даты родов, определенных врачом в женской консультации, когда во сне снова пришла старуха. Теперь она не кричала, а злорадно смеялась, глядя на большой, выпирающий живот внучки. Сквозь смех можно было расслышать одно слово – убийца, убийца.

– Ну сколько можно меня обвинять? Я не хотела тебя убивать! – закричала во сне Аня и проснулась на скомканных мокрых простынях. У нее отошли воды и начались преждевременные роды. Из-за проблем со спиной и узкого таза они были долгими и мучительными, а кесарево в те годы делали редко и неохотно. Когда ей уже стало казаться, что она никогда не сможет родить и умрет здесь, на холодном больничном столе, ребенок наконец появился на свет. Закричал не сразу, но громко.

– Мальчик у вас, мамаша, – громко объявила акушерка.

Обессилевшая роженица на какое-то время впала в забытье и не видела, как перешептываются врачи, как крестится медсестра.

Спустя пару часов запеленутого малыша принесли к ней в палату. Когда Анна, с нетерпением ждавшая встречи с сыном, откинула уголок пеленки с его личика, она горько заплакала…

* * *

После гибели Вадима-старшего, так и не узнавшего о сыне, вся нерастраченная любовь Анны обрушилась на Вадика-младшего. Его кроватка была завалена игрушками, на тумбочке высилась стопка нарядных ползунков и распашонок, костюмчиков и комбинезончиков. Мальчонка рос беспокойным, плохо ел и спал, ему требовались специальные уход и питание. Ночи напролет она носила его на руках по комнате, напевая колыбельные. Сама тоже не высыпалась, перестала за собой следить и снова превратилась в ту, прежнюю Нюту-дурынду. Когда сынишке исполнился год, Анна обнаружила, что почти все сбережения, по привычке хранившиеся в бабкиной «самогонной» коробке, потрачены. Надо было возвращаться на работу, в ясли, благо место для Вадика она заранее выхлопотала.

В первый же день Анна поняла, что им с сыном будет нелегко. И заведующая, и воспитательницы смотрели на нее с сочувствием, а на малыша с еле скрываемой неприязнью. Наверное, Вадик мог бы вырасти таким же видным и привлекательным мужчиной, как его отец, если бы не ужасные дефекты, уродовавшие его детское личико. Заячья губа и волчья пасть, как их называют в народе. Мудреные медицинские термины она все время забывала. Врачи объясняли, что виной всему какие-то генные мутации, возникшие на фоне сильного стресса и полученных при крушении поезда травм. Из-за этого у него были проблемы и с приемом пищи, и с дыханием, от чего кожа отдавала синевой, а угловатые черты и слегка заостренные уши делали ребенка похожим на зверька.

В стране царила эпоха перемен, неразберихи и коммерциализации всего, в том числе медицины. Денег на сложные операции у Анны не было, хорошо хоть удалось оформить Вадику инвалидность и получать крошечную пенсию. А для нее самой он все равно был самым чудесным, самым любимым малышом на свете…

Увы, окружающие так не считали. Еще в роддоме врачи предлагали ей отказаться от сына, чтобы не портить себе жизнь. Но как может ей что-то испортить ребенок, рожденный от любимого? Ее кровиночка, ее самый близкий и дорогой человечек? И все же детишки в яслях пугались необычного товарища, родители жаловались заведующей, сотрудники шептались за спиной. Пришлось уволиться, продать квартирку и искать новое пристанище.

Так они с Вадиком переезжали из города в город, забираясь все дальше на север. Нигде подолгу не задерживались: работящей и безотказной нянечке были рады, а вот ее необычному ребенку – нет.

Подрастая, Вадик становился беспокойнее и агрессивнее, инстинктивно чувствуя свое отличие от других детей. Он отставал от них в развитии, плохо говорил, неаккуратно ел, в общих играх и занятиях отставал и быстро терял к ним интерес. С довольно раннего возраста у него проявлялась особенность: он выбирал из группы одного ребенка, привязывался к нему, пытался завоевать внимание. Не находя, как правило, отклика, быстро охладевал и выискивал другой объект для демонстрации своих чувств. Иногда среди ребятишек встречался кто-то очень эмпатичный, готовый дружить и играть с новым товарищем. Но родители этого не приветствовали, и все заканчивалось ссорами, а порой и драками.

– Поймите, Анна Михайловна, – пряча глаза, бормотала очередная заведующая детским садом, вкладывая в личное дело хорошую характеристику с рекомендациями, – у меня персонал разбегается, родители недовольны. Поищите себе другое место. А лучше устройте ребенка в специальный интернат.

– Вы хотите сказать, в детский дом, – неожиданно повысив голос, ответила Анна. – Интересно, вы своего бы отдали? То-то же. Так что лучше молчите. И до свиданьица вам.

Собирая вещи для нового переезда и вспоминая этот неприятный разговор, Анна внезапно замерла: вот он, выход. Ей надо найти работу не в обычном детском саду, а в интернате для сирот. Там никто со стороны жаловаться на необычного ребенка не станет.

Уже на следующий день она вышла из местного отдела опеки со списком детских домов. Потом отправилась на автовокзал и узнала, в какой из этих городов можно добраться автобусом.

– Какое красивое название – Ладожск, – нашептывала она Вадику в дороге. – Наверное, от слова «лад». Значит, все наладится. Уверена, там нам с тобой будет хорошо…