10 декабря 2018 года

Ладожск

Удивительно, но я не проспала, хотя вчера допоздна просидела за бумагами по отчету о реставрации. Поэтому мы с Ниной, быстро позавтракав, отправились в детский дом вместе. Утренний легкий морозец, прозрачный зимний воздух, поблескивающий в лучах поднимающегося солнца иней – все располагало к прогулке. И мы не стали вызывать такси, а пошли пешком, по тихим, пустынным улочкам и через парк. Шли молча, обдумывая каждая свое, изредка отвлекаясь, чтобы восхититься красногрудым снегирем на ветке или забавным, закутанным до самых глаз малышом, которого мама везла на санках. Я выстраивала в голове план предстоящей на сегодня работы, когда услышала возглас подруги:

– Вау! Какие, оказывается, в Ладожске водятся супермены. Ну слава богу, а то мне стало казаться, что красивые мужчины здесь в дефиците.

Мимо нас пробегал молодой мужчина, чьи выверенные и одновременно свободные движения выдавали спортсмена. Даже высокий ворот спортивной куртки, закрывавший нижнюю часть лица, и надвинутая почти до бровей шапочка не могли скрыть его внешнюю привлекательность. Что-то в нем смутно показалось знакомым, но разглядеть бегуна внимательно я не успела – он ускорил темп и скрылся в боковой аллее парка.

– Смотри, Нинок, нажалуюсь Аркадию, что ты на посторонних мужчин заглядываешься. – Я рассмеялась. – Давай лучше ускорим шаг, что-то я стала замерзать.

– Так теплее надо одеваться, а не форсить в модных брючках, – парировала Нина. – Я ж предлагала тебе термобелье купить.

– О нет! Ни за что. – Меня снова душил смех, такой, что редкие посетители парка недоуменно оглядывались. – Неужели ты не помнишь ту историю с Пашкой Бочаровым из нашей школы? Он учился на год старше. Я втайне была в него влюблена, даже валентинки ему писала. А тут такой случай подвернулся: на зимних каникулах наши классы повезли на экскурсию во Владимир.

– А я тогда заболела, ангину где-то подцепила и с вами не поехала, – припомнила Нина.

– Точно, я была одна, ты же знаешь, кроме тебя, близких подруг у меня не было. И вдруг этот самый Пашка наконец обратил на меня внимание. То место в вагоне электрички займет, то чая горячего из своего термоса предложит. Короче, на обратном пути так вышло, что сидели мы с ним вдалеке от всей толпы, в углу вагона. Электричка попалась какая-то старая, дребезжащая и жутко холодная. Паша меня обнял, вроде как согреться, ладошки мне грел своими руками. А я, дура такая, решила пофорсить, нацепила юбку из клетчатого твида, папа из Англии привез, и короткую дубленку. Колготки, правда, теплые были, яркие. Но мама заставила меня надеть еще такие утепленные панталоны, чтобы, по ее словам, задницу себе не отморозить. Из своих запасов достала, говорит, – из шерсти то ли ламы, то ли еще кого. И вот сидим мы с Пашкой, обжимаемся, первый поцелуй, колеса стучат, в вагоне полумрак. Я просто таю от романтики момента. В это время Бочаров кладет мне руку на коленку и начинает продвигаться выше, выше. И тут я вспоминаю про мамины панталоны.

Теперь уже вместе со мной на весь парк хохотала Нина.

– Тебе смешно, а мне было не до смеха. Что делать? Или Пашку оттолкнуть, тогда решит, что я малолетняя ломака, или опозориться на всю школу с этими панталонами. Я выбрала первое. Вскочила и убежала в другой вагон, к нашим девчонкам. Бочаров больше ко мне не подходил. А я делала вид, что ничего не было. Но больше ни разу в жизни не надевала ничего подобного. Запомнила слова одной однокурсницы по Архитектурному: «Любовь нечаянно нагрянет, поэтому надо всегда быть готовой к романтическому свиданию».

– Повеселила, до слез. А мы как раз и пришли, – отдышавшись, сказала Нина. – Что-то я вспомнила, как мне бабушка говорила: «Много смеешься – много будешь плакать». Надеюсь, у нас это будут слезы счастья.

Увы, бабушка оказалась права…

В детском доме была привычная утренняя суета. Запах убежавшего молока, шум, беготня. Школьники уже собирались на уроки, толкались у выхода с портфелями и ранцами. Малыши гуськом шли из столовой в сопровождении воспитательниц. Лиза издали помахала нам ручкой, но не подбежала, как обычно, а ушла вместе со всеми в игровую. На лестнице мы столкнулись с психологом, серьезной дамой неопределенного возраста. Она явно была чем-то расстроена.

– Нина Евгеньевна, Кира Юрьевна, пройдите, пожалуйста, к заведующей, у нее сейчас будет совещание, просили и вас позвать, – взволнованно выпалила психологиня. И, понизив голос, добавила:

– У нас ЧП.

– Слава богу, с Лизой все в порядке, – прошептала Нинуля. – Что же такое могло случиться?

Пока мы шли к кабинету Ольги Николаевны, меня не покидало странное ощущение. Я чувствовала, как что-то холодное, противное выползает из-под дверей и растекается по коридорам. Я хорошо знала это чувство, оно называется страх…

Заведующая была, как обычно, сдержанной и старалась не показывать волнения. Но красные пятна на скулах и нервный стук карандаша по столу говорили лучше всяких слов. Воспитательница из Лизиной группы выглядела самой понурой и испуганной, то и дело подносила к покрасневшим глазам скомканный платочек.

– Коллеги, вы уже знаете, что у нас случилось ЧП. Один из воспитанников ночью сбежал. Тамара, да прекратите вы шмыгать носом. Вас никто не винит. Если кого и ругать, так это сторожа и ночную нянечку. Где, кстати, Анна Михайловна? Отдыхает после ночной смены? Так позвоните, пусть срочно приходит и рассказывает, как такое могло произойти, почему недоглядели.

– Да проспала она мальчонку, как пить дать, – высказалась одна из сотрудниц, толстая и громогласная. – Давно пора ее на пенсию отправлять. Видно же, что устает, с нагрузкой не справляется, годы берут свое.

– Правильно, нечего ей ставку нянечки занимать, – подхватила другая. – Более молодые могли бы между собой поделить. А Кротова, если так хочет работать, пусть останется уборщицей.

По тому, как оживленно все подключились к обсуждению, стало ясно, что тема наболевшая и уже не раз поднималась.

Заведующая недовольно поджала губы и постучала карандашом, призывая к порядку.

– Хорошо, о ставке ночной няни я подумаю. Действительно, Анна Михайловна что-то сдала в последнее время, может, со здоровьем проблемы. Вернемся к побегу. Конечно, накануне новогодних праздников это дело обычное: дети отправляются к родне в надежде получить подарки. Есть и те, кто до сих пор верит в Деда Мороза и идет его искать.

– У Филиппа нет родственников, – подала голос воспитательница Тамара. – По крайней мере, в Ладожске.

Мы с Ниной переглянулись. Значит, пропал Филя, друг Лизы и мой верный рыцарь. Холод, который я почувствовала в коридоре, начал ползти по позвоночнику.

А заведующая как раз обратилась к нам:

– Я вас, милые дамы, позвала неслучайно. Филипп дружит с Лизой и мог поделиться с ней планами побега. Пока девочка это отрицает, думаю, из детской солидарности. Нина Евгеньевна, постарайтесь ее разговорить, может, с вами она будет откровеннее. А вы, Кира Юрьевна, похоже, одна из последних, кто вчера видел мальчика. Не заметили ничего странного?

Действительно, Филя приходил накануне вечером в каминный зал после ужина. Я заработалась, и он принес мне булочку и чай. И, пока я перекусывала, развлекал меня легендами, связанными с особняком Томилиных. Из зала мы вышли вместе, погасив свет. Мальчишка побежал на второй этаж, в сторону спален, а я ушла домой. Сторож запер за мной входную дверь. Это я помню точно.

– Я постараюсь вспомнить подробнее, о чем мы говорили, и обязательно передам вам, если будет что-то важное. – Я постаралась успокоить заведующую. – Но о побеге точно не было ни слова. Мальчик был очень увлечен и подготовкой к Новому году, и своими играми с друзьями.

Получив от руководства необходимые указания, все разошлись по рабочим местам. Нина решила погулять с Лизой и попробовать узнать все про Филиппа. А я задержалась, чтобы задать пару вопросов.

– Ольга Николаевна, вы обращались в полицию? К волонтерам? Мальчика надо искать – в городе, в соседних населенных пунктах, на вокзале. Подключать прессу, общественность. Может, он заблудился, а на улице зима, мороз. Давайте сообщим в мэрию, пусть Ярослав Ильич поможет.

– Давайте, Кира Юрьевна, каждый будет делать свое дело. Вы – готовить заключение по росписям, я – выполнять свою работу. Думаете, это у нас первый случай? Да из всех детских домов, интернатов ребятня сбегает. Кто-то возвращается, кого-то полиция вылавливает, кого-то у дальней троюродной бабки находят. Уверена, с Филиппом все хорошо. Нагуляется пацан и назад прибежит. А нам сейчас скандалы меньше всего нужны, вы же в курсе ситуации. Так что, если что-то вспомните, скажите. А сейчас мне надо на кухню, проверить закупки продуктов.

Заведующая чуть не вытолкала меня из кабинета.

– Но в полицию вы все-таки сообщите, – крикнула я ей вдогонку..

Филя не вернулся ни к обеду, ни к ужину. От Тамары я узнала, что дежурная нянечка действительно уснула и ничего не слышала. То ли давление у нее подскочило, то ли голова разболелась. Выпила какую-то таблетку и прилегла. Думала, что на минуточку, а проспала до утра. Смену сдала и даже отсутствия мальчика в кровати не заметила.

Дети сегодня все сидели по группам под надзором воспитательниц. Уже ближе к вечеру ко мне заглянул полицейский, крупный, похожий на медведя капитан лет сорока пяти. О том, как идут поиски мальчика, он говорить не захотел, быстро записал мои объяснения о вчерашнем вечере и так же быстро ушел.

– Такое впечатление, что не ребенок пропал, а бездомный щенок, – возмущалась я по дороге к дому. – Мне кажется, что его толком никто и не ищет. Был мальчик, нет мальчика – всем все равно.

– Лиза тоже ничего про Филиппа не знает, – вздохнула Нина. – Думаю, она не врет. Видно, что очень переживает за приятеля. И мне кажется, что Тимур, например, более склонен к таким эскападам, как побег, чем Филя. Я бы поняла, если бы они убежали вдвоем. Все очень странно…

– Надо попробовать поговорить с Тимуркой, но без воспиталок. Уверена, он если не знает, то догадывается, куда подевался его друг. И знаешь, позвоню-ка я завтра Ярославу Ильичу, пусть заставит полицию шевелиться.

Поужинали мы без аппетита, рано легли спать и долго ворочались в своих кроватях. Начавшийся со смеха день завершился на нерадостной ноте…

* * *

Нютке не везло с детства. Росла она у бабки, строгой и скупой на любовь. Ни ласки материнской, ни отцовской заботы не знала. Мамаша-кукушка родила ее сразу после школы, то ли от кого-то из одноклассников, то ли от заезжего гопника. И почти сразу укатила в неизвестном направлении в поисках лучшей жизни.

Когда Нюта выросла, то перестала мать осуждать и винить в своих бедах. Какая может быть жизнь в их убогом поселке, где все работают от похмелья до похмелья на небольшом лакокрасочном заводике, а на праздники дерутся до крови, часто – до смертоубийства. Быстро стареют, много болеют и рано умирают – кто от паленой водки, кто от вредных испарений на производстве.

Да и бабушка ее – какая она старуха? Когда Нюта появилась на свет, бабушке было немногим за сорок, но давали ей лет на двадцать больше. Из-за осложнений с легкими она выхлопотала пенсию по инвалидности, что вместе с детским пособием помогало им сводить концы с концами. Ну и огородик выручал, конечно. И сами кормились, и на местном рынке приторговывали зеленью, молодой картошкой и квашеной капустой. Знала Нюта, что бабка гонит самогон, самый дешевый, из конфеток-карамелек. Пожалуй, кроме этих карамелек, она и сладостей других не пробовала.

«Самогонные» мятые рубли складывались в большую жестяную коробку, на которой была изображена маленькая фигуристка на фоне новогодней елки и падающих снежинок. Надпись на крышке тоже была необычная, на незнакомом языке. Как-то, раздобрев от выпитой у соседки наливки по случаю 9 мая, бабушка рассказала, что написано это на «американском» языке и хранит она эту коробку еще с войны. Даже всплакнула от воспоминаний и дала внучке не пару карамелек, как обычно по праздникам, а настоящую шоколадку, хоть и маленькую. Неслыханная щедрость.

Коробку бабка прятала в погребе, в старом рассохшемся от времени сундуке, в котором когда-то хранили муку. Нюте брать ее запрещалось под страхом самого сурового наказания: стояния в углу на горохе или внеочередной чистки выгребной ямы в саду.

– Это тебе, дурынде, на учебу. Восемь классов закончишь, отправлю тебя в райцентр, хорошую профессию получать. Глядишь, на продавщицу выучишься. А то сгинешь, как мамка твоя горемычная, или на заводе чахотку себе заработаешь. Поэтому иди, уроки делай как следует, с тройками в училище не возьмут.

Нюта не хотела быть продавщицей, стоять за прилавком и кричать зычным прокуренным голосом: «За колбасой не занимать!» В мечтах она видела себя воспитательницей в детском саду, окруженной толпой малышей, с которыми бы она разучивала веселые песенки и играла в самые интересные игры. Но конкурс в педагогическое училище был огромный, и аттестат требовался с хорошими оценками. Вот у соседки в прошлом году дочка поступила, так она на одни пятерки и училась. А Нютка что, дурында, как бабка говорит, ни ума Бог не дал, ни красоты. Маленькая, неказистая, волосенки неопределенного, какого-то мышиного цвета, нос весь в конопушках. Мальчишки вечно дразнятся, дергают за тонкие косички, а то и портфелями норовят поколотить. «Идет Нюта – в галоши обута», – обидно кричат вслед. А что поделать, если на сырую осеннюю погоду у нее, кроме этих резиновых коротких сапожков, действительно похожих на галоши, ничего из обуви нет? И платья, и пальто она донашивает чужие, бабке товарки по рынку отдают, а та перешивает, перелицовывает…

Закончив восьмой класс, причем весьма прилично, Нюта втайне от бабки подала документы не в торговое, а в педагогическое. И, к собственному удивлению, поступила. Ей даже выделили место в общежитии и назначили стипендию – целых тридцать рублей. Бабка поворчала, но, узнав про стипендию, смирилась и выдала двадцатку из «самогонной» коробки.

– Купишь себе ботинки на осень, не в галошах же по городу щеголять, – наставляла она. – Бери недорогие, чтоб и на платье или блузку осталось. А к зиме сапоги тебе теплые выправим. Пальтишко мне тут хорошее отдали, как раз на тебя, воротничок каракулевый стоечкой, как новый. Подкладку только заменить надо, да пуговицы какие покрасивше найти. Ты глянь там, в райцентре, какие глянутся. На выходные-то хоть приезжай, подмогни с огородом.

Тяжело вздохнув и перекрестив внучку, она проводила ее до автобуса и медленно побрела к опустевшему дому…

В училище Нюте нравилось, хоть и давалось все нелегко. Но, во‑первых, вокруг были почти одни девчонки, а немногочисленные мальчишки не дразнились и не дрались. Во-вторых, соседки по комнате попались славные, веселые. Щедро делились гостинцами из дома, помогали с конспектами, таскали в кино и на концерты в филармонию. У Нюты впервые в жизни появились подружки, державшие ее за ровню. Она даже немножко похорошела, волосы теперь собирала в хвостик, а сэкономив на обедах, покупала то тушь для ресниц, то флакончик модных духов «Дзинтарс». Пообвыкнув и осмотревшись, Нюта нашла подработку – уборщицей в детском саду. До профессиональной практики было еще далеко, а она уже набиралась опыта, присматриваясь к работе воспитательниц. И еще рублей пятнадцать-двадцать в месяц зарабатывала.

Жизнь, казалось, смилостивилась над «бедной сироткой», как часто звали ее в родном городке. Нюта даже завела разговор с заведующей, чтобы перейти из уборщиц в ночные нянечки, – сад был круглосуточным. Но чья-то жестокая рука повернула колесо судьбы не в ту сторону: тяжело заболев, слегла бабушка. Ей требовались постоянный уход, дорогие лекарства, хорошее питание. Нюта пыталась совмещать учебу с поездками домой, не высыпалась, завалила очередную сессию – и, бросив учебу, вернулась, устроилась на лакокрасочный завод на посменную работу. Так разбилась ее первая мечта. Второй, самой заветной, была своя семья, с любящим мужем и парой ребятишек…

Бабка болела долго, периоды ремиссии сменялись обострениями, но она цеплялась за эту жизнь, как дикий виноград за их покосившийся забор. И так же цеплялась она за внучку, единственную свою опору, оплетая ее своей беспомощностью, своими жалобами и слезами. Нюта давно потеряла счет неделям, месяцам и даже годам. Дождливые осенние дни сменялись морозными снежными зимами, вслед за весенней распутицей приходило короткое, но жаркое лето. А она так и сновала между заводским цехом и домом, который превратился в больничную палату, пропахшую лекарствами и испражнениями, между аптекой и огородом. Что ела, во что одевалась – даже и не помнила. Однажды врач, приехавший на очередной вызов, отвел ее в сторону и тихо сказал:

– Вы бы поискали место в специализированном доме престарелых для таких больных. Там и уход медицинский какой-никакой, и вы бы вздохнули. Молодая ведь женщина, не губите себя.

Нюта с врачом спорить не стала, вежливо проводила до дверей и, остановившись в небольшом коридорчике, взглянула в помутневшее, засиженное мухами зеркало. На нее смотрела уставшая, изможденная женщина, которой можно было дать и тридцать пять, и все сорок лет. Синяки под глазами, сальные волосы с ранней сединой, торчащие из-под старушечьего гребня. Изъеденные краской руки с огрубевшей кожей и обломанными ногтями. А ведь Нюте только что исполнилось двадцать пять. Ее ровесницы давно обзавелись семьями, нарожали детей, некоторые даже успели развестись. А те, кто замуж пока не вышел, бегали на танцы, ездили на юг, крутили романы. Обрывки разговоров об этой, совсем другой жизни она слышала то в автобусе по дороге в райцентр за дефицитным лекарством, то в заводской столовке, то от соседки, которая хвасталась успехами дочки, школьной учительницы в большом городе.

Все это было не с ней, не здесь и не сейчас. В редкие минуты отдыха Нюта представляла, что она – та девочка-фигуристка с крышки «самогонной» коробки, которая вернется с катка в красивый уютный домик, где под елкой лежат свертки с подарками, а за нарядно накрытым столом ее ждут любящие мама и папа… От таких мыслей щипало глаза, учащенно билось сердце и все валилось из рук.

Вот и сейчас она задумалась, выпав на мгновение из неприглядной реальности, и уронила ампулу с дорогим обезболивающим лекарством. Десятки маленьких острых осколков разлетелись по полу. Собирая их, она больно порезала палец, капли крови забрызгали единственную приличную блузку, которую она не успела переодеть.

– Дурында, – злобно прохрипела старуха, ставшая еще более раздражительной и нетерпимой. – Не руки, а решето. Забыла, гадина, кто тебя растил, кто кормил, в могилу меня свести хочешь.

– Успокойся, я сейчас все уберу и сделаю тебе укол, – попыталась урезонить ее Нюта, прижимая саднящую ранку к губам.

Бабка не унималась и продолжала сыпать проклятьями в адрес и своей непутевой дочери, и ее неблагодарного отродья.

Выбрасывая осколки в мусорное ведро, Нюта вспомнила, что ампула была последней, она как раз собиралась завтра съездить в райцентр за новой упаковкой лекарства. Его выдавали только в одной аптеке, строго по рецепту. У входа часто толкались сомнительные типы, предлагающие купить у нее это лекарство втридорога. Нюта всегда отмахивалась и, крепко прижав сумку к груди, бежала на автобусную станцию.

Что же делать? Бабка кричала из своей комнаты все громче, скорее не от злости на нерадивую внучку, а от боли. За окном сгущались сумерки, и ехать куда-то уже было поздно. Нюте казалось, что эти ненавистные звуки проникают ей в мозг, бьются и толкаются там, сводят с ума. Смахнув со лба капли холодного пота, она подошла к кровати, на которой корчилась старуха. Ей хотелось как-то успокоить ее, облегчить страдания, но как быть без того лекарства? Пока она поправляла сбившееся одеяло, костлявые пальцы сильно ущипнули ее за предплечье, оставив моментально проступивший след. От неожиданности Нюта взвизгнула и отшатнулась.

– Где лекарство?! – скрипел старческий голос. – Что ты копаешься? Я не могу больше терпеть…

В коробке на кухне нашлась вскрытая упаковка парацетамола. Она колола его бабушке в самом начале болезни как легкое обезболивающее. Не видя другого выхода, Нюта набрала в шприц содержимое сразу нескольких ампул и, с трудом попав в вену, сделала злосчастный укол.

– Потерпи, сейчас лекарство подействует, и ты сможешь уснуть. – Она сама уже валилась с ног от усталости, но старалась держаться и говорить спокойно, даже ласково. – А я пойду уберу все и хоть чаю попью.

– Все бы тебе брюхо набивать, – донеслось ей в спину.

Не оборачиваясь, Нюта ушла на кухню и долго сидела с чашкой у окна, запивая горячим сладким чаем старые прогорклые сухари, которые сейчас почему-то казались ей необычайно вкусными. Старуха ворочалась, вскрикивала, что-то бормотала, потом затихла, видимо, уснула. В доме наступила хрупкая, какая-то звенящая тишина. Разглаживая потертую клеенку, Нюта представляла, как этот стол покрывает накрахмаленная льняная скатерть с узором, как на ней расставляются новые фарфоровые тарелки, без трещин и сколов, раскладываются начищенные до блеска вилки, ножи, а в середину водружается хрустальная ваза с цветами. Она не разучилась мечтать, но ни одна живая душа об этом не догадывалась…

Ополоснув под краном чашку, Нюта прикрыла окно, погасила свет и осторожно, на цыпочках вошла в комнату. Прислушалась – обычно бабка дышала тяжело, с присвистом, сейчас же не доносилось ни звука. Нюта подошла к кровати и замерла. В неярком отблеске ночника на нее смотрели остекленевшие глаза. Старуха была мертва.

«И это я убила ее», – подумала Нюта…

Эти же слова она повторяла приехавшему доктору, тому самому, что советовал поместить бабку в хоспис. И про разбившуюся ампулу, и про парацетамол. Оглянувшись на санитаров, которые громко переговаривались в коридоре в ожидании команды выносить тело, доктор отвел ее в сторону и тихо, но твердо сказал:

– Никому больше этого не рассказывай. Бабушка умерла от рака, это естественно, и именно так будет написано в заключении о смерти. В таком возрасте и при таком анамнезе вскрытия делать не станут. Забудь обо всем и живи своей жизнью. Ты достаточно времени посвятила ей и ее болезни. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

– Это как? – всхлипнула Нюта, беспомощно хватая его за рукав белого халата.

– Это сказал Иисус. А я тебе говорю – просто живи. И молчи, когда надо молчать.

Он дал команду санитарам и уже на пороге добавил:

– Кстати, перестань называть себя по-дурацки, Нютой. У тебя такое красивое имя – Анна.

Нюта похоронила бабушку, поставила на могилке скромный деревянный крест, договорилась с соседкой о продаже дома. Уволилась с завода, села в поезд и поехала на юг, чтобы никогда не возвращаться. Все было для нее впервые: и стук вагонных колес, и предвкушение встречи с морем, и пьянящее чувство свободы. Звенела, словно напевая, ложечка в стакане с чаем, за окном мелькали станции, разъезды, города – незнакомый, но такой манящий мир. На дне чемодана, среди немногочисленных немодных нарядов, лежала жестяная коробка с девочкой-фигуристкой в красном платьице… Анна Кротова ехала навстречу мечте…