Мама снова уехала на три дня. Она волновалась, что не успела толком ничего приготовить, и поэтому оставила деньги на еду. Нужно было купить пельмени или сосиски – что-нибудь такое, что легко сварить. По пути из школы я зашла в магазин. Там я сначала потерянно стояла перед витриной с пельменями, а потом так же – перед витриной с сосисками и сардельками. Мне не хотелось ни того, ни того. Тогда я просто пошла по рядам и наткнулась на стеллаж с быстрой лапшой. Мама, конечно, с ума бы сошла, но её ведь со мной не было. Я немного подумала, посмотрела на цену и взяла большой стакан с надписью «курица», а ещё положила в корзину булку с яблоком.

Я заварила лапшу кипятком, и она оказалась вполне нормальной на вкус, и желудок у меня не свернулся в трубочку, как говорила мама. Снова наплевав на правила, я ела в комнате на диване, закутавшись в плед. Потом мне очень захотелось спать, просто ужасно, и я подумала, что прилягу на полчаса, не больше. И заснула. Мне снилось что-то тяжёлое, какая-то вещь, которую нужно куда-то перенести. Ящик или сундук? Я пыталась его приподнять, но ничего не получалось, и всё повторялось раз за разом. Это был длинный тягучий сон, из которого никак не получалось выбраться. В какой-то момент я поняла, что эту неуклюжую штуку нужно повернуть, и обрадовалась, и тут меня похлопали по плечу:

– Юль…

Я открыла глаза и быстро села. В комнате было почти совсем темно, а рядом со мной на диване сидел папа. Я потёрла глаза, потому что всё виделось каким-то мутным.

– Привет… А сколько времени?

– Уже семь.

Я никогда не любила спать днём. Когда просыпаешься, такое чувство, что без тебя происходило что-то важное, и ты всё пропустил, а все остальные делают вид, что ничего страшного не случилось. Если при этом уже стемнело, вот как сейчас, то чувство потери становится ещё острее. Вдобавок ко всему я поняла, что проспала занятие с репетитором. Правая щека горела, я чувствовала на ней отпечаток диванного покрывала. Вот это поспала.

– Включи, пожалуйста, свет, – попросила я.

Сидеть в полутьме было невозможно, ужасно тоскливо. Папа встал и нажал на выключатель. Свет резанул глаза, я зажмурилась.

– Я репетитора пропустила, надо ей написать, извиниться.

– Мама уже написала. Тебе никто не мог дозвониться, поэтому я и приехал.

– Мама тебе позвонила? – уточнила я.

– Да. А что у тебя с лицом?

Я приложила ладонь к отдавленной щеке, она была очень горячей.

– Ничего. Просто придавила, пока спала.

– Нет, не здесь.

– А, – я поняла, что он об остатках синяка, – ничего страшного, просто упала в автобусе. Он дёрнулся на светофоре.

Папа нахмурился:

– А мама что сказала?

– Ничего. А что она могла сказать? Никто же не виноват.

Я откинула плед и спустила ноги с дивана. По телу сразу же пробежала волна холода, я вздрогнула и обхватила себя за плечи.

– Ты чего? Замёрзла?

– У меня это постоянно. Переходный возраст, – сказала я и накинула на плечи плед.

На самом деле всё было не так, как всегда. Мне было очень холодно – так холодно, что, казалось, зубы сейчас застучат друг о друга. И ещё хотелось пить, но не воды, а чего-нибудь горячего и сладкого. Чая с малиновым вареньем, который мама всегда мне давала, если я болела. Глазам стало колко и горячо, я вдруг почувствовала, что сейчас заплачу.

– Ну-ка подожди, – папа потянулся и положил ладонь мне на лоб. Рука была холодная с улицы, и я от удовольствия закрыла глаза.

– У тебя температура. Я сейчас принесу градусник. Ложись. Или ты хотела встать?

– Нет.

Я снова легла и свернулась в комочек, так было теплее. Я вдруг снова заснула и проснулась, когда папа принёс градусник. Потом проснулась ещё раз от его голоса.

– Тридцать восемь и девять. Что ей дать? Там в аптечке есть… Я не могу сейчас вызвать врача, посмотри на время. Сейчас если только скорую, но у нас же ничего такого. Завтра позвоню в поликлинику.

Говорил он коротко и жёстко, мне не хотелось думать, что отвечает ему мама и какой у неё тон. Наконец они закончили разговор, и папа повернулся ко мне.

– Ты ела что-нибудь?

– Да, вот, – я показала на стакан с остатками лапши на столе.

Папа плотно сжал губы и помолчал секунду.

– Отлично. Тебе даже еды не оставили?

– Почему? – мне стало обидно за маму. – Там есть яйца, молоко, хлопья. Йогурт есть. Мама сказала купить пельмени, а я их не хотела.

– Ясно. Ладно, это потом. Тебе сделать молока с мёдом? Нужно выпить лекарство, только сначала что-то съесть.

Мне не хотелось есть, но на молоко я согласилась. Папа положил слишком много мёда – мне было жаль его расстраивать, поэтому я всё выпила. Теперь меня уже не знобило, наоборот, стало жарко, сильно болела голова. Я выпила таблетку и стала ждать, когда она подействует. Папа что-то делал на кухне – кажется, мыл чашку. Мне мешали эти звуки, они действовали на нервы. Наконец он пришёл и снова сел на диван.

– Ну как, получше?

Честно говоря, было так же, но я сказала, что, кажется, да, температура снижается. Он удовлетворённо кивнул и спросил:

– Как вообще дела?

– Нормально.

– Математикой занимаешься?

– Сегодня нет. А так да, ты же знаешь.

– Ну, тебе всё понятно?

Он всегда спрашивал, всё ли мне понятно в математике, и говорил, что она приводит ум в порядок. Если посмотреть со стороны, это был один из наших обычных разговоров: так похожий на все остальные, что можно взять и стереть его из памяти, и ни для кого ничего не изменится. Я не понимала, для чего мы это говорим. Просто убедиться, что всё на своих местах? Или сделать вид, что нам не всё равно? Я не знала, но этот разговор был мне нужен. Даже вот такой, пустой и обычный, он связывал нас с папой невидимой ниточкой. Я вдруг поняла, что папе всегда было этого достаточно: просто поддерживать эти тоненькие ниточки и чувствовать, что мы рядом. Он такой человек и думает, что все устроены так же. А это было не так. Мама хотела другого, и почему-то они не могли нормально обо всём поговорить.

Я поняла это очень ясно, но ни за что не смогла бы поделиться своим открытием с папой. Во-первых, мы никогда не говорили о таких вещах. Во-вторых, я просто чувствовала, что я его люблю, очень сильно люблю. И об этом мы тоже никогда не говорили. Но именно сейчас мне страшно захотелось, чтобы ниточка между нами стала крепче, даже если ему это и не нужно.

– Пап, расскажи мне что-нибудь, – попросила я.

– А что рассказать? Я не знаю.

Он честно задумался, прислонившись спиной к стене и нахмурив брови.

– У меня только работа, Юль. А про неё я не хочу, мне её и так хватает.

– Расскажи, как я родилась.

Он улыбнулся, взял меня за руку и стал рассказывать то, что я слышала миллион раз: как он сидел и ждал, не спал всю ночь. Как наконец под утро мама позвонила и сказала, что девочка, и назвала рост и вес. Как он купил огромный букет, любимые мамины белые розы, а его не хотели передавать, и он еле упросил санитарку.

Я слушала и улыбалась во весь рот. Папа всё ещё держал меня за руку.

– А ты был рад? – спросила я.

– Конечно! – он удивлённо пожал плечами. – Я… не знаю, это было как чудо, просто взял и появился человек. Мой человек.

Я засмеялась.

– А как ты радовался?

Папа задумался.

– Мне хотелось всем рассказать, что у меня родилась дочь. Я и рассказывал. На работе, соседям. Нас все поздравляли. Это был совсем особенный праздник, понимаешь?

– А что ты чувствовал? Говорят, что мужчины хотят сына. Ты не расстроился, что это я?

Я улыбалась, но вдруг опять захотелось плакать – наверное, из-за температуры. Папа чуть сжал мою ладонь, задумчиво покачал головой и улыбнулся.

– Я не расстроился. Ты была такая крохотная, я не мог поверить, что ты настоящая. Я никогда не видел таких маленьких детей, даже на руки боялся брать. Не верилось, что ты вырастешь, будешь разговаривать и ходить. Что мы сможем что-то серьёзно обсуждать и будем друг друга понимать.

Я засмеялась сквозь слёзы, мне не хотелось, чтобы папа видел, что я плачу.

– А как ты думал, какая я буду?

– Не знаю. Я об этом не думал. Просто смотрел, как ты растёшь. Это было интересно. Мы с мамой хотели, чтобы ты была счастлива. И сейчас тоже хотим.

Он сказал «мы с мамой», и я стала думать, что это значит и значит ли вообще что-нибудь.

– Ну, лежи, отдыхай. Я здесь переночую. А завтра мама приедет.

Утром мне стало гораздо лучше. Врач из поликлиники сказала, что это ОРВИ и в школу мне нельзя ходить целую неделю. И к репетитору тоже ходить не нужно. Я могла просто ничего не делать, и папа был дома. Он нажарил картошки и теперь возился на кухне, чинил шкафчик-бутылочницу, где стояли масло и уксус. С дверцей что-то случилось примерно год назад: она стала открываться сама собой. Мама много раз просила папу что-то сделать, но ему было некогда, и мы привыкли просто постоянно придерживать ручку.

Я села на стул и стала смотреть, как папа возится с дверцей. Он сказал, что дождётся маминого приезда. Я спросила, как же работа, а он отмахнулся и сказал, что обойдутся без него.

Он возился с бутылочницей, а я сидела и смотрела на него. И заметила, что в его волосах заметно проблёскивает седина. У нас с папой русые волосы, и вообще я похожа на него. Мама очень яркая, у неё карие глаза и тёмные волосы, а мы с папой обычные. Глаза у меня тоже папины – светло-голубые. Мама рассказывала, что, когда они познакомились, она сразу заметила папины глаза, они были точно как осеннее небо. Так что у меня тоже осенне-голубые глаза.

Папа хмурился, что-то откручивал, а я, как обычно, думала о чём попало. Я думала, что соседние шкафчики, наверное, ненавидят бутылочницу, потому что она бестолковая и неуклюжая, всем мешает, все об неё стукаются. А она объясняет, что не виновата, просто она сломалась, а её не чинят, – но её никто не слушает. Да. Очередная дурацкая история, которую никому не расскажешь.

Я чувствовала себя как-то странно. Из-за болезни во всём теле оставалась слабость, и оно казалось немного чужим. Может, из-за этого, а может, из-за чего-то другого, но я ощущала себя лёгкой и совершенно свободной, как бабочка или стрекоза. Я встала и пошла в свою комнату. Опустилась на колени и заглянула под кровать. В глазах потемнело, но всего на пару секунд. Я вытащила из-под кровати коробку и ладонью вытерла с неё пыль. Всё было на месте. Бумага, скетчбуки, коробка пастельных мелков. Карандаши в жестяной коробке, чтоб не бились. Белые квадратные ластики, мои любимые. И акварель, только начатая. Я разметила лист и стала рисовать фигуру человека. Оказывается, я всё помнила.

Мама приехала вечером, к тому времени у меня снова немного поднялась температура. Мы с папой смотрели «Мост в Терабитию» – не знаю, было ли ему интересно, но он терпеливо следил за сюжетом, и иногда я ему что-нибудь поясняла. Когда входная дверь открылась, папа поставил фильм на паузу и вышел в прихожую. Я хорошо слышала их голоса: казалось, что они стараются говорить как можно короче. Наверное, они не смотрели друг на друга, потому что невозможно говорить такими обрезанными фразами, глядя в глаза.

– Сейчас тридцать семь и шесть. Для вечера нормально.

– Разберёмся. Всё, пока, спасибо, что побыл с Юлей.

– Ну, спасибо говорить не обязательно. Это мой ребёнок.

– Угу.

– Кстати, нужно обсудить вот это всё. Юля постоянно одна, непонятно что ест, синяки. Ты считаешь, это нормально? Кому и что ты пытаешься доказать? Аня, я правда не понимаю, что я тебе такого сделал.

Тут мама заговорила нормально – правда, очень жёстко:

– Ты ничего не сделал. В том-то и дело, что ни-че-го. Что есть человек, что нет, понимаешь? А деньги – это всего лишь деньги. Как видишь, не только ты можешь их заработать.

– О Господи… Я не понимаю, о чём ты вообще! Мы можем нормально поговорить?

– Нет, не можем. Разговаривать надо было раньше. Иди, тебе пора. Я устала.

Папа зашёл меня обнять. Я хотела сказать ему, как хорошо, что он был здесь, но не сказала, просто обняла покрепче, и всё. Мы с мамой выпили чаю с пирогом – она привезла пирог с вишней, мой любимый. Она спросила, как мы провели время с папой, и я ответила, что хорошо. Мама хмыкнула – непонятно было, приятно ей это слышать или наоборот. Потом заметила починенную бутылочницу:

– С ума сойти. Рак на горе свистнул. Я уже думала мастера вызывать. Оказывается, если год капать человеку на мозги…

– Мам, – перебила я, – хочешь посмотреть, что я нарисовала?

Не дожидаясь ответа, я принесла рисунок, и мама взяла его в руки. Раньше я всегда волновалась, показывая свои работы: понравится или нет, вдруг скажут, что криво или не так лежит тень, но сейчас мне было отчего-то спокойно, хотя я и видела недостатки.

– А кто это? Из какого-то фильма? – спросила мама.

– Нет, просто. Просто нарисовалось.

– Ну… Интересно получилось.

Я нарисовала Старуху так, как помнила: прямую, жёсткую, ехидную. Она была мне нужна, я должна была всё у неё узнать. И я стала рисовать, делать один набросок за другим, как будто тем самым можно её привлечь, вызвать, как дух или призрак. Фигура удалась мне отлично: и лёгкая сутулость, и поворот головы, и складки чёрного платья. Но когда я серьёзно взялась за лицо, стало ясно, что получается так себе.

– Знаешь, я подумала, я хочу снова ходить в художку, – я неуверенно посмотрела на маму.

Мама вздохнула, пожала плечами и положила рисунок на стол.

– Опять… Юля, когда, где ты собираешься взять время? Ты ведь бросила почему? Потому что не успевала ничего, с оценками были проблемы. Так? Ты вспомни! Сейчас у тебя репетитор два раза в неделю! Если ещё поставить художку, ты уроки не будешь успевать делать. Да и зачем? Было бы это что-то серьёзное, художественная школа, например. А то просто студия. Хобби! А времени нет. Через год ОГЭ, а там раз-два и надо поступать.

Мама начала говорить про ОГЭ ещё в конце прошлого года, в апреле, потому что я «не тянула» математику, то есть бегала, чтобы исправить тройку на четвёрку, как и половина нашего класса. Художка тут была совершенно ни при чём! И я ведь всё исправила, в году у меня не было трояков, а Даша, например, вообще ничего не стала делать с тройками: она говорила, что это же всего лишь седьмой класс, вот в девятом будет важно, что пойдёт в аттестат!

Но маме и четвёрок было мало, она считала, что мне нужна какая-то особо твёрдая база. Экзамены просто не давали ей покоя, она уверилась, что от них зависит моё будущее. Мама говорила об этом постоянно, и кто-то посоветовал ей Наталью Ивановну. В конце учебного года мне было совершенно не до репетитора, но разве это кому-нибудь объяснишь?

– Я попробую. Я думаю, буду успевать с уроками. Ну, и в художку же можно не два раза в неделю, а один.

– Да пожалуйста! Только потом не жалуйся, что тебе тяжело.

Мама снова громко вздохнула и развела руками, и я вспомнила, как Старуха сказала: «Хозяин – барин».