Всё-таки то была школа – я точно поняла это, оказавшись в своём коридоре перед кабинетом математики. Людей после урагана разместили в школе. Какой же это город? И вообще, реальность или иллюзия? Я должна знать, действительно ли по моей вине кто-то погиб или этот спектакль разыграли лично для меня! У Старухи же имелся какой-то план, что-то там я должна была понять?

Нет, это был не спектакль, всё выглядело очень реально… Получается, я совершила ошибку. Ужасную ошибку. Зачем? Мне ведь говорили, что и как нужно сделать, а я решила, что я самая умная, я сама знаю, как поступить. И гордилась собой: вот, похвалите меня, какая я самостоятельная… Выходит, эта история была нужна, чтобы научить меня слушаться? Это просто смешно, честно, очень смешно. Я, наверное, всю жизнь была самым послушным ребёнком на свете, я всегда боялась ошибиться. Чуть ли не единственный раз в жизни я не послушалась, я решила спасти этого птенца – и вот, случилась трагедия. То есть мне просто сказали: «Дорогая Юля, не умничай, делай что говорят, и всё будет нормально или, в крайнем случае, как будто нормально». В этом суть истории, серьёзно?

Спрашивать это нужно было у Старухи, но она, конечно, испарилась, как и в прошлый раз. Просто отлично. Я думала об этом как-то вяло, у меня просто не хватало сил. Ноги почему-то резко ослабели, а во рту пересохло.

Я зашла в туалет и выпила холодной воды прямо из-под крана. Посмотрела в зеркало – щёки горели, и волосы растрепались, а в остальном я выглядела нормально. Я распустила волосы и заново стянула их резинкой, потом пошла в класс. Похоже, что прошло совсем немного времени: там всё ещё говорили о многочленах.

С этого дня я стала ждать Старуху. Я злилась на неё и одновременно надеялась, что всё сложнее и правильнее, чем я думаю. Это не могло быть просто дурацким воспитательным моментом. Она обещала, что поможет найти выход из тупика, и я ей поверила. Я и сейчас верила ей больше, чем кому-то другому – наверное, потому, что она говорила прямо. А ещё казалось, что ей на меня наплевать, и это тоже странным образом усиливало доверие к ней. Ей просто незачем врать. Зачем это ей, такой уверенной и самодостаточной? Она была мне нужна, я жаждала задать вопросы, ответы на которые знала только она!

Я высматривала её в школьных коридорах, искала глазами в магазинах и на улицах. Зайдя домой, я сразу начинала принюхиваться, не пахнет ли кофе. Мама говорила, что я стала ужасно невнимательной, её это раздражало. Она просила меня купить сметану, а я приносила молоко: мне казалось, что она говорила о молоке.

– Юля, я просто боюсь оставлять тебя одну. Ты какая-то совершенно потерянная, – сказала мама вечером после ужина.

Я подумала, что это звучит интересно: потерянный человек – это тот, кого кто-то потерял.

– Не оставляй, – сказала я, заранее зная, что ничего хорошего из этого не получится.

– Ты опять…

У мамы дрогнул голос. Она помолчала, а потом её губы стали жёсткими. Такими губами ничего ласкового точно не скажешь.

– Пожалуйста, перестань вести себя как маленькая. Ты прекрасно знаешь, что другой работы у меня нет. Обеспечивать нас некому.

Одно и то же, каждый раз повторялась эта фраза, я слышала её миллион раз. И слово «обеспечивать» всегда звучало отвратительно, как будто речь шла о каком-то регулярном подвозе продовольствия. Они с папой что, реально думают, что это главное?

Я залезла на стул с ногами и обхватила колени. Мама не разрешала так сидеть, но, учитывая то, что я собиралась сказать, это было уже неважно.

– А вы точно не сойдетёсь обратно?

Мама посмотрела на меня так, будто я призналась ей в преступлении. Или скорее наоборот, предложила ей самой совершить преступление.

– Юля, ты нарочно меня изводишь? Тебе меня совсем не жалко? Ты же сама видела, как мы жили: ни дня без скандала! Тебе что, хорошо было? Хочешь снова?

Мамины слова летели в меня, как стрелы, а никакого щита не было – только коленки, в которые я спрятала лицо. Я переждала, пока она перестанет, а потом сказала:

– Мне тебя жалко, мам. Правда, жалко. И да, было плохо. Так а сейчас разве хорошо? Тоже ведь плохо. Всем. Может быть, можно что-то…

– Нет, нельзя, – отрезала мама, – нельзя. С меня хватит. И сядь нормально, сколько раз говорить.

Когда человек говорит, что с него хватит, сказать уже ничего нельзя. Но я бы сказала, что неправда: неправда, что всегда было плохо. Не всегда. И папа покупал летом жёлтую черешню, приносил домой полный пакет и кричал из прихожей: «Аня! Ань, глянь, что я принёс!» И мама ахала и кидалась ему на шею. Они даже целоваться при мне не стеснялись, хотя я кричала, чтобы прекратили, это неприлично. И когда папа разбил свою любимую синюю чашку в белый горох, мама перерыла весь интернет, чтобы найти ему такую же, хотя он не просил, даже не говорил ничего такого, она сама захотела. Так много всего было: мы же и в кино вместе ходили, и в кафе, и просто в парк вечером – сидеть на лавочке, смотреть, как подсвечивается в темноте большой фонтан, и есть мороженое. Да, это было давно, может, год назад или больше – но было же! Зачем же сейчас делать вид, что всё было неимоверно ужасно с самого начала?!

Просто наш шарик тряхнули, и всё развалилось. Дедушка заболел, ему сделали операцию, и мама поехала туда, чтобы помочь бабушке за ним ухаживать. И тогда всё было ещё как-то более-менее нормально, хотя мне стало не по себе. Меня окутал даже не страх, а тревога, которая наваливается и не отпускает, пока не скажешь себе несколько раз, что взрослые знают, что делать, обо всём позаботятся и ничего плохого не случится. Мама уехала, а через несколько дней позвонила папе. Я не слышала их разговор, но потом он зашёл ко мне в комнату и встал в дверях, держа в руке телефон. Я рисовала, и, когда он молча там остановился, мне вдруг стало страшно. Я рисовала сидящую женскую фигуру, старательно штриховала полутень и не смотрела в его сторону.

Он сказал:

– Юля. Кое-что случилось…

Дальше я никогда не вспоминала, поставила запрет. Пока так, а потом я вырасту и смогу об этом думать.

Мама хотела, чтобы папа приехал, а он не мог. Он объяснял ей по телефону, что у него два важных объекта. А я сидела, слушала его, сжимала руки и думала, что я могла бы поехать к маме и быть рядом с ней и бабушкой, но… Как я поеду? Это же надо сесть в поезд, а я никогда не ездила одна в поезде. Вдруг я что-то сделаю не так или выйду не на своей станции? И когда приеду, как я смогу вообще быть там и смотреть на то, что там происходит? Это было невозможно. Но я всё-таки тихо сказала:

– Я могу поехать к маме…

Папа отмахнулся, досадливо сжимая губы. Он слушал маму, а она говорила что-то громко и взволнованно. Когда папа отмахнулся, я почувствовала облегчение, что не надо ничего делать, – и об этом я тоже не хотела вспоминать.

Когда потом, после всего, мы приехали встречать маму на вокзал, то опоздали. Я сидела дома, ждала, когда папа за мной заедет, и ужасно нервничала. Я не хотела ему названивать, просто то садилась, то вставала. Ходила по комнате и смотрела на часы. Его там кто-то задержал. Мы опоздали не так уж надолго, может, на полчаса. Но это было опоздание. Мама стояла у выхода из вокзала совсем одна, грустная и усталая, со своим чемоданом. Я сразу кинулась к ней, и она меня крепко обняла. Папа тоже потянулся её обнять, но она выдвинула вперёд чемодан и сдержанно сказала:

– Положи, пожалуйста, в багажник.

Это было в апреле, а потом становилось только хуже.