Утро в корреспондентском пункте газеты «Франкфуртер цайтунг» начиналось со звуков пулеметных очередей, издаваемых пишущей машинкой из небольшой комнаты, отведенной Урсуле Беккер как стажеру. Однако на выходе конечный продукт ее деятельности, за малым исключением, предназначался не уважаемому печатному изданию, а в виде отчетов и доносов, направлялся в гестапо. Она подвергала ревизии все, что попадало в поле зрения. Ничто не могло ускользнуть от ее колючего, цепкого взгляда. Дело в том, что Урсулу привлекала журналистская работа, и выбор ее пал на газету «Франкфуртер цайтунг», которая на фоне других в Германии считалась либеральной. Министерство иностранных дел было заинтересовано в том, чтобы представить нацистский режим в выгодном свете перед мировым сообществом, и Геббельс разрешил «Франкфуртер цайтунг» сохранить некоторую независимость. Но карьерный рост не задался изначально. Ей казалось, что виновных надо искать среди коллег, и она стала писать на них доносы в гестапо. И в этом она преуспела больше, чем в журналистике.

Руководство газеты, поняв, что происходит, взвесило риски и приняло единственно верное решение – не повышая в статусе, отправить ее с глаз долой, в Японию. Но тут уже голова заболела у гестапо. Разобравшись в обстановке, Беккер начала строчить такие отчеты, что даже у видавших виды специалистов стало дух захватывать. В частности она сообщала: отдельные должностные лица дискредитируют престиж дипломатической службы великой Германии. Их поведение, выражающееся в злоупотреблении алкоголем и проведением праздных застолий в служебное время, вызывает серьезную озабоченность. Дальше – еще хуже: существует реальный риск утечки конфиденциальной информации ввиду несоблюдения установленных правил хранения секретных данных и предоставления к ним доступа лицам, не имеющим соответствующего допуска. Особую тревогу у нее вызывали конкретные случаи, касающиеся полковника Мейзингера, помощника посла майора Шолля и морского атташе Веннекера. Отдельного внимания, как она писала, заслуживала деятельность журналиста Зорге, культ которого создавал и поддерживал, страшно сказать кто, – посол Отт! «Бить так бить! – повторяла про себя Беккер и добавляла к сказанному любимую русскую поговорку своего отца, выходца из поволжских немцев: – „Либо грудь в крестах, либо голова в кустах!“» Понятное дело, эти нежелательные подробности, связанные с происхождением родителя, ни в каких биографических данных ею не указывались. Ей всегда казалось, что ее сила и неуязвимость заключаются в упорстве, умении добиваться своего, не обращая внимания на преграды. Однако, несмотря на результативность своих действий, она никак не могла смириться с тем, что ее доносы, которые привели к увольнению ряда сотрудников «Франкфуртер цайтунг», никак не сказывалось на ее продвижении по службе.

Когда Урсулу отправили в Токио, она восприняла это как долгожданный шанс взлететь по карьерной лестнице. Но и здесь видимого эффекта не наблюдалось. Порой казалось, что доносы предельно точны и весомы, а обвинения конкретны, но гестапо почему-то не проявляло должного интереса к ее стараниям, и все усилия оставались без всякого влияния на карьерный рост. Это обстоятельство вызывало у нее сильное раздражение, особенно в последнее время.

В районе одиннадцати часов утра, покончив с делами в корреспондентском пункте, Урсула посмотрела на часы и встала из-за рабочего стола. Ее пишущая машинка еще продолжала дымиться от горячей пальбы по целям, когда она захлопнула за собой дверь, направляясь в информагентство «Домей Цусин» послушать разговоры коллег.

В это же время из кабинета посла Отта вышел полковник Мейзингер и тяжелым неспешным шагом направился к своему кабинету. Настроение его было мрачным. Беседа с послом, с которым он обсудил предстоящую тему разговора с представителями японской полиции, носила служебный характер. Встреча была назначена на сегодня по просьбе японской стороны и касалась операции по поиску следов советского шпионажа на Дальнем Востоке, в которой участвовали Мейзингер и японская полиция. Параллельно в рамках германо-японского военно-политического союза осуществлялся активный обмен информацией о разведывательной деятельности СССР, Англии и Америки. Все бы хорошо, но в конце беседы Отт обратился к Мейзингеру со странной просьбой:

– Йозеф, прощупайте японцев получше, и поаккуратней со спиртным.

– Не понял? – удивленно произнес Мейзингер.

– Кто-то пишет за спинами сотрудников посольства доносы. Вопиющий случай. Разберитесь с этим. Вопрос внутренней безопасности, – произнес посол и, подумав, добавил: – Шпионы, предатели, колеблющиеся и провокаторы, они есть везде. Даже здесь.

Мейзингер зашел в свой кабинет, надел, как он любил, наискосок фуражку и решил прогуляться на свежем воздухе, чтобы не лопнуть от злости. Он вспомнил недавний разговор со старым партийным товарищем, приехавшим в Токио по поручению самого Гейдриха, их общего друга по молодым годам, и тот в доверительной беседе сообщил, чтобы Мейзингер был повнимательней к окружению, так как кто-то из здешних «друзей», а возможно, подруг, строчит на него доносы в гестапо.

– Этому, конечно, никто не придает значения, – добавил он, – пока Гейдрих помнит тебя, ты можешь не переживать, но, мой совет тебе, дружище, будь аккуратней.

При этом он умолчал о том, что в отношении Мейзингера уже было принято решение: хоть и считали его «мясником», но он был неплохим служакой и преданным делу соратником. И разбрасываться такими кадрами по свистку неврастеничной дамы гестапо не собиралось. «Что такое? – разрываясь от гнева внутри, пытался сохранять спокойствие полковник. – Какая-то сволочь копает под меня, пытается подложить свинью, а я не в курсе. Ничего, уже я в долгу не останусь!»

Посол Отт тоже не стал говорить Мейзингеру лишнего, раскрывать свои источники, полагаясь на профессионализм и бульдожью хватку своего атташе по вопросам полиции. Но сам он дал команду помощнику Шоллю, чтобы тот усилил контроль за соблюдением строгой секретности и порядком в делопроизводстве посольства. А также категорически запретил сотрудникам брать рабочие материалы домой для изучения и ограничил допуск к текущим документам по отделам и к архиву.

Новенький легковой автомобиль «Датсун» зарулил на стоянку ресторана «Золото Рейна» и мягко остановился. Из него вышел высокий мужчина в сером костюме с партийным значком НСДАП на нагрудном кармане пиджака. В фойе, проходя мимо зеркала, он посмотрел на свое отражение в зеркале и усмехнулся: «Большой человек». Ирония в отношении самого себя была в привычке у доктора Зорге. Но если ее отбросить, то он и вправду был большим человеком – ученым и авторитетным журналистом, с мнением которого считались не только в германском посольстве в Токио. Аналитические способности и проницательность Зорге были настолько выдающимися, что сам Шелленберг видел в Зорге ценный источник информации, ошибочно полагая его своим агентом.

Новый автомобиль, на котором Зорге приехал в ресторан, он приобрел у своего друга Клаузена, который также теперь занимался и продажей легковых автомобилей и мотоциклов. Его дела шли в гору, и коммерсант расширялся. После аварии Центр запретил Зорге использовать для передвижения мотоцикл, и он не без удовольствия пересел за руль «Датсуна». Еще в годы пребывания в Китае Зорге настолько хорошо водил, что однажды выступал в автомобильных гонках с участием фактического правителя материкового Китая генералиссимуса Чан Кайши. Вырвавшись вперед, Зорге лишь у самого финиша уступил ему первенство, слегка сбросив скорость, чем заслужил рукопожатие Чан Кайши.

Войдя в зал ресторана, Зорге направился к столику у колонны, который был заказан, чтобы посидеть с морским атташе Веннекером, о чем они договорились накануне. За дальним столом спиной к ним с группой японских офицеров полиции восседал полковник Мейзингер. Один из японцев, уже в подпитии, как и сам Мейзингер, наклонился к его плечу:

– Хочу поделиться с вами, господин полковник, конфиденциальной информацией, – зашептал он.

– Сначала выпьем, все остальное потом, – пошутил Йозеф и подлил в стаканчик японцу еще коньяка.

Сделав по небольшому глотку, оба закурили, и японец продолжал:

– Три дня назад мы получили сообщение о работе неизвестного радиопередатчика в одном из загородных районов Токио. Примерно в тех же координатах, как выяснилось, была организована вечеринка в доме французского журналиста, – он посмотрел в блокнот, – Ву-ке-лич, его фамилия.

Японский офицер сообщил полковнику Мейзингеру, что в районе поисков неизвестного передатчика была задержана машина с двумя немецкими подданными, Клаузеном и Зорге.

В ответ Мейзингер рассмеялся:

– Я сам был приглашен на эту вечеринку, но, к сожалению, не смог поехать туда из-за сложившихся обстоятельств.

Японец понимающе кивнул головой, обнажив в улыбке большие белые зубы.

Веннекер не заставил себя ждать и приехал в ресторан следом за Зорге. Когда официантка обслужила столик, морской атташе слегка усмехнулся, указав глазами в сторону компании Мейзингера:

– А эти все не могут еще разойтись после успешных переговоров? Браво, Йозеф!

Зорге улыбнулся, пригубив коньяк.

– Кстати, на днях японцам выпал богатый улов. К ним перебежал высокий чин НКВД и сдался.

– Интересный факт, – с журналистским любопытством отреагировал Зорге. – И что за чин?

– Крупный. Не меньше генерала. – Веннекер напряг память и добавил, – Генрих Ле… Люшкоф.

– Любопытно, – произнес Зорге, – можно будет поинтересоваться у Мейзингера. Наверняка японские коллеги поставили его в известность.

Зорге знал о произошедшем чудовищном предательстве начальника Управления НКВД по Дальневосточному краю Генриха Люшкова, перешедшего советско-маньчжурскую границу и сдавшегося японцам.

Зорге также не сомневался, что в ходе беседы японских офицеров полиции с Мейзингером ими затрагивался широкий спектр вопросов, имеющих отношение к СССР. И уж деятельность представительства НКВД на Дальнем Востоке, политические чистки в крае, общее настроение населения, а также потенциально слабые места в случае войны никак нельзя было исключать из повестки.

Понятно, что Зорге не собирался делиться своими соображениями с Веннекером вообще и за столиком в ресторане, в частности. Тем более что сделать ему это не позволило бы феерическое, можно сказать, событие, связанное с появлением немецкой журналистки Урсулы Беккер. Войдя в зал и зацепив боковым зрением Зорге и Веннекера, она сделала вид, что не заметила их, потому что в следующий миг увидела широкую, как у грузчика, спину полковника Мейзингера в окружении японских офицеров. Такой случай выпадал нечасто: послушать, о чем разглагольствует пьяный Йозеф с японцами, – и она пошла на них, как бык на красную тряпку в руках матадора.

– О, фройляйн Беккер! – слащаво воскликнул Мейзингер при ее появлении. – Господа, прошу внимания! Разрешите представить – известная немецкая журналистка Урсула Беккер! Очень рекомендую!

Японцы с интересом посмотрели на платиновую блондинку и закивали головами. Беккер, и без того пребывая не в лучшем состоянии духа, едва сдержала желание вцепиться в лицо «другу Йозефу» «когтями», но вместо этого была вынуждена, натянуто улыбнувшись, присесть на стул, который по взмаху руки Мейзингера пододвинул к ней официант, готовый принять у нее заказ.

– Чашку кофе, – скромно произнесла «известная» журналистка, поджав губы.

– И еще то, что вы приносили мне, – довольный собой, бросил вдогонку Мейзингер: – Жареные колбаски с чудесно хрустящей корочкой. Господа, предлагаю тост за нашу дружбу и сотрудничество ведомств!

Японцы потянулись к выпивке.

– Йозеф, вы, как всегда, в форме. Много пьете и много едите. Как только ваша печень выдерживает? – негромко произнесла Урсула, но сказано это было в таком пренебрежительном тоне, что Мейзингера даже передернуло от неожиданности. Его настроение посыпалось со звоном битого хрусталя. Он покраснел от внезапно накатившего гнева, однако сумел взять себя в руки перед японскими коллегами. С видом человека, попытавшегося придать взорвавшейся гранате вид лопнувшей хлопушки, полковник расплылся в улыбке перед Урсулой:

– Что вы хотите этим сказать, милая фройляйн?

– Только то, что сказала, – неумело подыграла ему она, залпом допила остатки кофе, встала и откланялась.

Кому как, а японским офицерам понравилось.

Мейзингер при этом оставался сидеть, как посрамленный на людях сварливой женой бедолага. Ему только и оставалось, что развести руками и, извиняясь, произнести:

– Таковы немецкие женщины, господа, характер – огонь! Предлагаю выпить за их здоровье.

Японцы, поняв на свой лад сказанное, заметно повеселели и с энтузиазмом стали наполнять коньяком свои стаканчики. Никто даже не заметил, что на самом деле творилось у Мейзингера внутри. Там уже была готова взорваться не граната, а бомба! Он вдруг прозрел и даже протрезвел немного оттого, что его осенило: «Вот ты и попалась, фройляйн. Вот кто пишет доносы. Теперь тебе капут!»

Когда Беккер решительно покинула ресторан, показалось, что за ней завихрился ветер. Веннекер посмотрел ей вслед и повернулся к Зорге:

– Вот так фурия! Говорят, эта гадина шпионит за всеми и пишет доносы.

Зорге усмехнулся.

– Будь уверен, ты тоже в первых списках, – решив, что Зорге не вполне понял, уточнил тот.

– Даже не сомневаюсь, – ответил Рихард. Он понимал, что сказанное имело под собой основание. Веннекер, наряду с официальной работой, нес ответственность за деятельность немецкой разведывательной сети в Восточной Азии, связанной с Абвером, и словами, не разбрасывался.

– Знаешь, Пауль, – закурив сигарету, произнес Зорге, – мне кажется, что Мейзингер не спустит Беккер своего унижения перед союзниками.

Тот, приподняв бровь, согласно кивнул:

– Этот грязный наци уж постарается проглотить ее, как питон кролика в Берлинском зоопарке.

Зорге для Веннекера был, пожалуй, единственным человеком в посольстве, с которым он мог, не особо таясь, нелицеприятно отзываться о нацистах, которых искренне не любил, называя их «грязными наци». А ведь в начале знакомства они оба отнеслись друг к другу с недоверием и подозрительностью, пока не почувствовали, что многие вещи воспринимают под одним углом зрения. Был случай, когда Веннекер, уехав в отпуск в Германию, решил навестить мать Рихарда. Увидев обширную библиотеку друга, он попросил разрешения осмотреть ее и неожиданно для себя обнаружил на одной из полок брошюру Зорге о революционерке Розе Люксембург. Марксистский подход к изложенным событиям поразил Веннекера. Понимая, чем могло обернуться дело для автора и его родных, попадись книга в руки гестапо, он взял ее с собой. Вернувшись в Токио, Веннекер положил книгу перед Зорге и спросил друга-нациста: «Ты коммунист, Рихард?» Зорге ответил, что был когда-то розовым и глупым, как многие в ту пору мечтательные юноши. Но с этим давно покончено. И сжег книгу. Веннекер удовлетворился таким ответом и вскоре стал больше доверять Зорге. Как ни странно, марксистская книжка о Розе Люксембург укрепила доверие между ними.