Два молодых японца из политической охранки битый час топтались у стен госпиталя Святого Луки в ожидании своего начальника – следователя Танака – и все равно проворонили момент, когда он появился на крыльце. Сойдя по ступенькам, Танака зацепил острым взглядом подчиненных, жестом подозвал их к себе и стал, ритмично отмахивая перед ними рукой, вбивать в головы инструктаж, как молотком вбивают в доску гвозди. И без слов было понятно, о чем речь. Лечащий доктор, наблюдавший это из окна своего кабинета, которое как раз выходило во двор госпиталя, отошел от него и сел за свой письменный стол, чтобы сосредоточиться наконец на лечебном процессе. Но понадобилась минутка, чтобы прийти в себя. Он уже много лет работал в этом госпитале, где в основном лечил иностранцев. Даже персонал был подобран с учетом знаний нескольких европейских языков. Сказать, что к иностранцам японские власти относились настороженно – ничего не сказать. За ними тотально следили. Поэтому его не удивляло то, что в собственном кабинете он был вынужден двадцать минут подробно рассказывать японскому следователю о посетителях своих пациентов. Это было неприятно, но не вызывало раздражения.

Доктор давно привык к тому, что в госпитале находилось больных куда меньше, чем наблюдавших за ними полицейских со стороны. Иногда казалось, что, выгляди ситуация иначе, это и было б странно. «Когда известный журналист Зорге почувствует себя лучше, то, опираясь на свои глубокие знания, талант и понимание процессов, – доктор частенько встречал его фамилию в газетах, – несомненно, сможет дать исчерпывающие объяснения всему происходящему, даже лежа на больничной койке. Интересно будет послушать его мнение». Недаром же сам германский посол с супругой тревожатся о его здоровье. И этот назойливый следователь Танака тоже, вцепился, как бульдог, все расспрашивает, вынюхивает вокруг да около. Но, господа, не лучше ли взять паузу, Зорге пока нуждается в серьезном лечении, и доктор делает все возможное, чтобы поставить его на ноги и вернуть в строй.

После обеда доктор заглянул в палату журналиста и, подойдя к Исии, предложил ей отдохнуть на кушетке в соседней палате перед ночным дежурством. Девушка отказалась. Доктору пришлось даже пригрозить, что иначе он запретит ей находиться у постели больного.

– Хорошо, – согласилась она тогда.

– Скажите, о чем вы говорили прошлой ночью Зорге? – уже примиренческим тоном спросил он девушку, перед тем как выйти из палаты.

Исии смутившись, ответила:

– Одну трогательную историю о любви.

– О любви – это хорошо, – похвалил доктор и, с интересом посмотрев на нее, не смог удержаться от улыбки: – Сами придумали?

Она опустила грустный взгляд и ничего не ответила.

– Понятно. Можете продолжать свою восстановительную терапию. Но не злоупотребляйте ею. В сочетании с нашим лечением она очень даже может благотворно повлиять на процесс выздоровления, почему бы нет.

Когда наступила ночь, в палатах и коридоре вновь оставили лишь дежурное освещение. Исии продолжила свой рассказ у кровати Зорге, как велел ей лечащий доктор. На этот раз сестрой, дежурившей на этаже, оказалась японка. Когда она подошла к палате Зорге с градусником, чтобы измерить ему температуру, то услышала тихий голос сестры-сиделки. Удивившись, дежурная все же решила не мешать ей, а послушать, о чем та говорит.

«В большом городе, – рассказывала Исии, – девушка устроилась работать в магазин по продаже граммофонных пластинок. И вот однажды к ним зашел парень. Он был хорошо сложен и, купив пластинку, ушел. Через день он снова пришел и, вновь купив пластинку, спросил девушку: «Вы видели вчера луну? Она была такой яркой!» – «О, она была прекрасна!» – ответила девушка. Так объяснялись в любви наши дедушки и бабушки в молодости. Вопрос юноши значил: «Вы мне нравитесь!» Ответ девушки означал: «Вы мне тоже». Молодые люди понравились друг другу и стали встречаться. Но началась война, и парень ушел в армию. Он очень любил императора и свою страну, был смел в бою, но вскоре от него перестали приходить письма. Он пропал. Она была уверена, что с ним не может случиться ничего плохого, но один старик сказал ей, что так на войне бывает. Когда человека нет среди живых и нет среди убитых. Тогда она решила во что бы то ни стало найти его, но все было тщетно».

Исии еще продолжала свой рассказ, когда на столе дежурной в середине коридора тихо зазвонил телефон. Сестра направилась к нему и стала отвечать на звонок.

Исии говорила тихо, лицо ее выражало грусть, но голос был очень нежным, будто она рассказывала сказку любимому ребенку. Ей очень хотелось прижаться к Зорге. Но на нем не было живого места. Голова, грудь, руки и ноги его были забинтованы. Дыхание было таким тихим, что она с волнением прислушивалась и не понимала: дышит ли он?

– Почему твоя история такая грустная? – вдруг донесся до ее слуха голос. Это был его голос, тихий, еле уловимый.

– Я хотела, чтобы мой рассказ тебе приснился, – ответила она, как в тумане. – Я верю, что грустная история, рассказанная ночью, умрет к утру. А на смену тьме придет яркое солнечное утро и наполнит жизнь добротой и любовью.

– Странная теория. Но мне она понравилась.

– Зорге, ты меня слышишь? – едва не вскрикнула Исии. Но в ответ услышала лишь его ровное дыхание. Странно, ей казалось, что она смотрела ему в лицо, рассказывая историю, в какой-то момент, очевидно, упустила из виду. Как же это может быть? Она еще какое-то время смотрела на Зорге, а потом вышла в коридор и, подождав, когда дежурная положила телефонную трубку, позвала ее в палату.

– Что у вас? – спросила та, заметив волнение сиделки.

– Мне показалось, что он со мной говорил.

– Кто? – не поняла сестра.

– Зорге. Я слышала его голос.

Сестра вошла в палату, послушала дыхание, потрогала пульс больного и сказала:

– Он спит.

– Я слышала…

– Возможно, вы тоже уснули и вам послышалось. Это ведь ваша вторая ночь без сна. Днем вы отдыхали?

– Да, – ответила Исии.

– Должно быть, мало отдохнули. Могу сказать, что он не в состоянии пока говорить, ни наяву, ни во сне. Вам привиделось.

– Но я даже помню слова, которые он сказал.

– И что же?

– Он сказал: «Почему твоя история такая грустная?» – а потом добавил: «Странная теория. Но мне она понравилась».

Дежурная с сочувствием посмотрела на Исии.

– Пойдемте, я дам вам градусник, измерите ему температуру, – и, направляясь к своему столу, подумала: «История и правда грустная… и немного странная. Но почему-то мне она тоже понравилась».