Я не сплю всю ночь. Перед глазами стоит та фотография, а мозг транслирует оглушительную новость, которую я сегодня увидела с подачи Жорика. Моя биологическая мать собирает документы на удочерение девочки, от которой отказались родные родители. Если эта женщина таким способом хочет вымолить прощение, то она не перед теми преклоняет коленки. Она должна попросить прощения у меня! Извиниться за то, что оставила. Родила и бросила в этом мире совершенно одну, без защиты и заботы.

Выкуриваю все сигареты, которые были, но это не помогло. Стало лишь хуже. Утром поругалась с Жориком из-за того, что от меня воняет, как от заядлого курильщика. Но я все проигнорировала. Собрала мелких в садик, отправила старших на автобусе в школу и после этого пошла в универ. Вела себя как зомбированная, проверяла новости в интернете каждые пятнадцать минут, узнавала все новые подробности.

Вот она выбрала девочку. Меленького светловолосого ангела. Вот впервые держит ее на руках, а вот целует.

– Отчего ты бежишь? – спрашиваю позже перед тренировкой у Любы, но она даже подумать не успевает, как я прерываю ее: – Ладно, не говори.

Если она ответит, то придется отвечать и мне. А признаваться в том, что я сбегаю от родной матери и того, что она в этом городе повсюду, я не собираюсь. Ее любят все, боготворят. Гордятся, что такая женщина так много всего хорошего сделала для этого города, но для меня она не сделала ровным счетом ничего. Только родила, но я этого не просила. Я с радостью отказалась бы от этой услуги, предложи она мне выбор. Но Антонина Старынкевич этого не сделала. И сейчас она живет припеваючи, а я вынуждена довольствоваться остатками. Где справедливость?

На тренировке я полностью забываюсь и работаю словно проклятая.

– Отрабатываем передачи, девочки. Живее! Я все вижу! – кричит тренер, проходя мимо меня. Она подходит к Янине, что-то той говорит, а подруга кивает. В стороне от нас Люба чеканит мяч и что-то напевает себе под нос, но прекращает, стоит тренеру взглянуть на нее.

В перерыве делаю три небольших глотка и снова возвращаюсь на позицию. Мяч летает по полю, играю сегодня жестко. Мне нужно отыграться хоть на чем-то, пусть даже на чертовом черно-белом мяче. А тренер, словно почувствовав, что мне это надо, гоняет нас словно сидоровых коз! Ни секунды спуску не дает.

После тренировки меня догоняет Янина. Пристраивается рядом, так мы и идем к остановке. Я в черном, она рядом в светлой курточке и голубой шапке с помпоном. Две противоположности, но именно Ржевская почти все знает и понимает. И, когда мы добираемся до остановки, просто садимся на скамью, и я опускаю голову на ее плечо. Не плачу, нет, лишь закрываю глаза и позволяю Янине себя обнять.

Подруга ничего не говорит. Не пытается меня успокоить словами, лишь медленно поглаживает по плечу и сидит рядом со мной, пока мой автобус не приезжает. Отпускает и обнимает напоследок, а затем я уезжаю. На другую часть города, туда, где все еще нет нормальных дорог, где на улице нет пробок. Туда, где людей так много, что можно построить еще один район города.

⁂

В доме тихо. Затишье перед бурей, которое меня сейчас ничуть не пугает. Я прохожу в кухню, где за пустым столом сидят Зоя с Жориком. Оба смотрят на меня как на призовой лотерейный билет, и я, к сожалению, понимаю почему.

– Сядь! – Зоя говорит тихо, но угрожающе и ослушаться ее нельзя. Во всяком случае, на это настроения у меня нет.

Я послушно отодвигаю стул и сажусь, складываю руки на столе и окидываю взглядом сначала одного, потому другого. Что Зойка, что Жорик вот-вот лопнут от счастья. Они будто выиграли в каком-то розыгрыше и вот-вот все расскажут мне.

– Нам нужен ремонт, ты ведь знаешь, Тина. – Остается лишь кивнуть. Это уже не новость. Этот дом нуждается в ремонте последние несколько лет, но ни Жорик, ни Зойка пальцем о палец не ударили, чтобы хоть что-то улучшить за пределами собственной спальни. Когда приезжает проверка, то у нас все идеально. И полы не скрипят, и под окнами не продувает, а в остальное время дом похож на хлипкое строение, которое держится лишь с божьей помощью. Да и их знакомая из опеки на многое закрывает глаза, заполняя бланки.

– И твоя мать нам может в этом помочь, – Жорик потирает сальные ладони и ухмыляется, словно перед ним лежит гора золотых монет.

– Чем помочь? Обои переклеить?

– Не строй из себя дуру, Тинка. Звони своей матери и проси денег за молчание, а иначе мы всем растреплем, как она отказалась от ребенка. Это она сейчас такая хорошенькая, а тогда… написала отказную и забыла о собственной дочери. Не заплатит, так мы быстренько с этой новостью куда надо.

– Вы ничего не сделаете, – голос немного дрожит. Я ждала чего-то такого с того самого дня, как узнала, кто моя мать. Догадывалась, что опекуны попросят у нее денег, но они все время чего-то ждали. И теперь я знаю чего.

– И кто нам запретит, ты, что ль, а? – хихикает Жорик. – Кишка тонка, девочка.

– Если откажешься мамке звонить, то знай, выбросим из дома, и поминай как звали, – добавляет Зоя. – Думаешь, мы не знаем, что ты из-за мелких тут? Так вот, больше их не увидишь. Жизнью на улице тебя не напугать, а вот тем, что ты никого из них, – кивает головой в сторону остальной части дома, – не увидишь, можно хорошенько припугнуть. Так ведь? Ты ведь неглупая девочка, Тина. Так что выбирай. Только долго не думай. Чтобы завтра утром собрала свои вещи и проваливала из дома, если не можешь Тоньке написать и денег попросить. Поняла?

– Поняла, – горло сдавливает и хочется, ой как хочется прокричаться. Один из самых главных кошмаров осуществляется. А я ничего не могу сделать, чтобы помешать этому. Не могу потерять младших, не представляю себе жизнь без них, не хочу без них. А потому я уже сейчас знаю, как быть дальше.

Возвращаюсь в комнату, где на моей кровати сидят Мира и Влада, остальные расселись кто куда. Все смотрят на меня широко раскрытыми глазами, но молчат. Хотят, чтобы я сама начала говорить. В комнате не хватает лишь самых младших, те устроились в гостиной и смотрят мультики. Хотя, я уверена, узнать все им хочется не меньше. Правда, они ничего не поймут.

Я достаю со шкафа свою спортивную сумку, большую и черную, которая вмещает все мои вещи, если исключить подушку и одеяло. Молча закидываю в нее сначала теплую одежду, а потом, когда руки доходят до носков с желтыми уточками, подаренными мне Наташей, то слышу за спиной тихий всхлип. Лола, будущее которой, тут даже думать не нужно, точно будет кружиться вокруг музыки, вытирает кулачками глаза и переводит испуганный взгляд с меня на старших. Она в этой комнате самая маленькая. Ей всего десять, как и Наташе, но вот выглядит Лола на все семь – худенькая, с редкими темными волосами и карими, как пуговички, глазами.

– Тина, ты все же уходишь, да? – вопрос следует от Миры. Она медленно заплетает и расплетает длинные косы Сони, сидящей у нее в коленках.

– Не уходи, Тин. Пожалуйста, не уходи.

– Ей нужно уйти. А мы сможем. Справимся, – у Толи уже ломается голос, потому сейчас он выглядит даже немного комично – худощавый подросток с голосом тридцатилетнего мужика.

У самой горят глаза, а руки трясутся. В сумку я больше ничего не кидаю, сама падаю рядом и упираюсь спиной в закрытую дверь. Смотрю на братьев и сестер и понимаю, что уйти и бросить их я не могу. Кто я буду без них? А они без меня? Я росла и заботилась о них каждый день. Возможно, единственный смысл моего жалкого существования и заключается в заботе о младших.

– Я не уйду.

– Но… тогда тебе ведь придется сделать то, чего они хотят, да? – Влада кусает ногти, и я лишь усмехаюсь. Она завтра снова будет плакать из-за того, что испортила маникюр.

– Это мелочи в сравнении с тем, что я потеряю.

– Значит, мы не мелочи? – на тонких губах Лолы расцветает улыбка, и девочка сама подбегает и садится рядом со мной, кладет голову на мое плечо и облегченно выдыхает.

– Нет, не мелочи.

Поздно ночью, когда все тихо сопят в своих кроватях, я крадусь к тайнику и выхожу на крыльцо с зажатой между губ сигаретой. Я ее еще не зажигала, оттягиваю этот момент до последнего. На улице снова льет дождь, ступеньки усеяны опавшими листьями. Из-за сильных осадков во дворе простирается целая река, бери да кораблики пускай!

Сильнее натягиваю на озябшие пальцы рукава теплого халата, капюшон накидываю на голову и только после этого поджигаю сигарету и делаю первую и сильную затяжку. Голова немного кружится, а дым колом встает поперек горла. Хочется откашляться, но я лишь крепче сжимаю губы и терплю. Тяжело дышу носом и проглатываю соленые слезы. Это длится недолго, боль достаточно сильная, чтобы послужить мне наказанием за то, что я собираюсь сделать.

Открываю телефон и нахожу номер Антонины Старынкевич, все еще отказываюсь называть ее по другой фамилии, несколько раз набираю сообщения, но всякий раз стираю. Все кажется не таким. Словно нет слов, чтобы написать биологической матери спустя годы и попросить о встрече. Встрече, на которой мне нужны от нее лишь деньги, а не внимание. Я ей так ничего и не пишу. Решаю позвонить завтра и обо всем договориться так, а не по бездушным сообщениям. Во всяком случае, тогда я узнаю, я надеюсь, ее интонация мне в этом поможет, что она действительно думает обо всем этом. И, самое главное, помнит ли меня эта женщина. Помнит ли ту девочку, от которой отказалась.

Окурок отправляется в дождевой ручеек, простирающийся по двору дома, а я уже собираюсь подниматься, как получаю сообщение. Я не жду, что Паша напишет мне. Он в который раз дал понять, что я ему не нужна, да и в то, что я влюблена в Бобыркина, тоже вряд ли верит. Даже тогда у корпуса, когда я ждала именно Витю, Ищенко мне не поверил.

Открываю сообщение и натыкаюсь на стикер котика, в глазах которого горят сердечки. А следом вижу, что Витя сейчас что-то активно рассказывает. Опять же мне. И верно, через несколько секунд получаю голосовое сообщение, которое немедля прослушиваю. Пальцы озябли, потому зажимаю телефон между плечом и ухом, а руки потираю о коленки.

– Не буду спрашивать, почему ты еще не спишь. Лишь предположу. Наверняка хотела написать мне любовное письмо, но в последний момент передумала, я прав? Конечно же, я прав! – он тихо смеется. На заднем фоне слышу какие-то щелчки и сразу представляю, как Витя ходит в большой и уютной квартире, в которой живет с родителями и младшей сестрой, и щелкает выключателями. – Я доел все мармеладки и требую еще! Правда, в следующий раз, когда будешь подрабатывать курьером таинственной КБ, то попроси ее купить больше яблочных и ананасовых. Они самые вкусные!

И почему-то эта информация кажется мне важнее всего, что я узнала сегодня.

– Хорошо, поняла. Я учту и все передам, – пишу текстом и отправляю сразу же после прослушивания. Но сообщение не успевает долететь до адресата, как я получаю новое. Быстро пишу ответ и вздрагиваю, когда слышу сильный раскат грома.

Все же поднимаюсь на ноги и крадусь в дом, чтобы никого не разбудить. Залезаю в холодную кровать и ложусь на бок, лицом к двери, и только после этого возвращаюсь к переписке.

Витя Бобыркин: Кстати, ты так и не сказала. Винкс или Чародейки? Заметь, от твоего выбора будет предопределена дальнейшая судьба наших отношений!

Кристина Борцова: Как герои мультиков могут влиять на судьбу отношений?

Витя Бобыркин: Мне нравится, как ты проигнорировала преписку «наши» отношения. Отрицание значит согласие Кристаллик.

Кристина Борцова: ПрИписку!

Витя Бобыркин: Не важно, сути дела это не меняет.

Кристина Борцова: Правописание приставок вообще много чего меняет в наших жизнях, Витя!

Витя Бобыркин: В наших жизнях! Ух как сказала. Обожаю тебя!

Витя Бобыркин: Я ушел на инголяцию. Только все приготовил. А ты спи. А то я тебя знаю. Будешь всю ночь не спать, только чтобы подольше со мной пообщаться)

Витя Бобыркин: Да-да, ингАляцию!

Кристина Борцова: Доброй ночи, Бобыркин. Просто спи, пожалуйста.

Мне порой кажется, что он делает это специально.

– Боже, и повезет же кому-то с таким клоуном, – ставлю будильник и убираю телефон на тумбочку. Но сон никак не идет. Засыпаю лишь после того, как просматриваю фото Паши и Антонины Старынкевич еще раз. Рассматриваю их, словно там могло появиться что-то такое, чего я раньше не видела. Но там ничего не меняется. Кадры все те же, как и люди, которые на них изображены.