Я всегда принимаю удар на себя, особенно если он физический. Когда в доме помимо меня появились другие дети, сразу поняла, что я в ответе за них. Мне не стоит повторять дважды, я и без того брошусь на защиту младших, только почувствовав угрозу.

Сегодня в нашем доме слишком шумно, Жорик пил бы с утра, если бы не визит людей из опеки. Те пришли ближе к обеду, как и предупреждали. На прошлой неделе мы уведомили органы опеки о желании сменить место жительства и семью. Я совершеннолетняя, близняшкам осталось меньше месяца до дня рождения. Нас даже не рассматривают, но наши показания пригодятся в суде. А он точно будет. Вместе с нами в опеке были юрист и родители Вити, заполняли документы, писали заявления.

– Кристина, вы уверены? Это не самый простой процесс, – в коридоре меня перехватила женщина, которая обычно приходит к нам домой, проверяет все, пьет чай с Зойкой, а после уходит. Она знает, как мы живем, но все равно делает удивленный вид. Пару лет назад я впервые попросила ее мне помочь. Мне было восемнадцать, я хотела лучшей жизни для младших, но ничего не вышло. Она все рассказала опекунам, дома вместо ужина меня ждали истерика Зойки и пара пощечин от Жорика. И с того раза я поняла для себя, что надеяться на кого-то не стоит. Так я и думала, пока не встретила Витю и его родителей, которые за это время стали мне родными.

– Уверена, не беспокойтесь, – постаралась ей улыбнуться, но не получилось. Это скорее похоже на оскал, чем на что-то дружелюбное.

На следующий день к нам приходят гости. Всего их было трое, среди которых и Людмила, та самая женщина из опеки, которая наведывалась к нам обычно. Мы располагаемся за кухонным столом, они по одну сторону, Зойка и Жорик по другую. Всех детей отправили в спальни, чтобы поговорить только со мной. Они давят, просят, а после приказывают и угрожают. Делают все, чтобы я отказалась от заявления, чтобы выбросила из головы эту затею, иначе из этого дома выбросят меня.

– Нет, – стою на своем. Зойка хочет подняться, но Жорик ее останавливает.

Людмила вносит свои пару слов, намекает о помощи мне, но я знаю, что это не так. Еще двое, которые пришли с ней, молчат и делают какие-то записи, рассматривают меня и опекунов, бросают внимательные взгляды на Людмилу.

– Мы хотели бы поговорить с другими, – подает голос мужчина лет сорока.

– Зачем? – Зойка хмурится и переводит взгляд на Людмилу, та лишь разводит руками.

– Вопросы тут задаем мы, – он поднимается и уходит в комнату. Я иду за ним, открываю ему дверь в спальню, где идет какое-то живое обсуждение.

Все замирают, увидев нас. Мужчина подходит к окнам, проводит пальцами по щелям, сквозь которые задувает осенью и зимой, рассматривает саму комнату и опять что-то записывает. Делает пометки, видя не по размеру одежду на младших, старые и потертые игрушки. Он все пишет и пишет, ничего не говоря.

После садится за стол и разговаривает с детьми, это выглядит не как допрос, а как непринужденная беседа. Только не о погоде, а о том, как нам всем тут живется. Он хочет послушать каждого, чему-то кивает и хмурится, и снова записывает.

Я нервничаю, грызу ногти и кусаю губы. Сердце в груди гулко бьется, немного кружится голова. Мне хочется, чтобы это скорее закончилось. Степка подходит ко мне, и я без раздумий беру его на руки, он крепко обнимает мою шею руками.

– Степан, да? – мужчина смотрит теперь на нас. – Вы не хуже меня знаете порядки. Те, кому уже есть четырнадцать, имеют право на свободу выбора, а те, кто младше…

Он не договаривает, выходит из комнаты и идет в кухню. Там они о чем-то переговариваются, и до меня доходят лишь обрывки фраз.

– …вы не в лучшем положении.

– Если нужно поменять эти окна, мы поменяем!

– Дело не в окнах, Зоя…

– Ильинична, – подсказывает она.

– Так вот, Зоя Ильинична, дело не в окнах. И не в том, что дети донашивают друг за другом одежду, а в том, что они вам не нужны. Вы их не любите. А дети… их любить надо.

Наши гости уходят, оставив после себя шлейф дорогих мужских духов, смешанный со злостью Зойки и Жорика. Эти двое продолжают сидеть и буравить меня взглядом. У них разве что пар их ушей не идет.

– Довольна? Ничего у тебя, девка, не получится.

– Посмотрим, – мне не хочется с ними говорить, потому я ухожу к себе. Туда, где мы сидим все вместе, переговариваемся и обнимаемся, верим, что все у нас получится.

Через несколько дней приходит опека, младших просят собрать вещи, и после они переезжают в реабилитационный центр. Меня разрывает на части, когда Степа начинает плакать, цепляться за меня руками. Ничего не остается, как прижать его к себе и не отпускать до самого прибытия. Реабилитационный центр у нас в городе новый, расположен недалеко от центра и имеет все удобства, которые только нужны.

– Я вернусь за тобой. – Когда наступает время уходить, Степа снова начинает хныкать. Обнимаю его, целую в макушку и обещаю прийти за ним, как только получится.

– Ты не бросишь меня? – размазывая слезы по лицу, шепчет он.

– Никогда, Степашка.

Мне на помощь приходит Влада, которая берет его на руки. Нужно идти, потому что остаться здесь с ними я не могу. Собственные вещи ждут меня в коридоре, точнее, то, что от них осталось. Какие-то мелочи и важная коробочка, в которую я прятала собственные воспоминания все эти годы. Беру спортивную сумку и выхожу на улицу, останавливаюсь на крыльце, и в лицо бьет теплый ветер, смешанный с первыми каплями дождя. Достаю из кармана сигарету, закуриваю и тихо выдыхаю дым сквозь сжатые зубы. Меня потряхивает от переизбытка эмоций и желания вернуться обратно к ним, умолять позволить мне остаться.

– А с ненаучной точки зрения чем он пахнет? – решаю спросить. Мой вопрос тонет в шуме надвигающейся бури.

– Надеждой.

– Пожалуйста, – шепчу, запрокинув голову к нему, – пусть все будет хорошо.

Не знаю, кого прошу. Бога, удачу или себя, но я верю, что так оно и будет – хорошо. Срывается мелкий дождь, но я стою под козырьком, и до меня долетают лишь редкие капли. Вдыхаю полной грудью и прикрываю глаза. Эти трудности временны, и совсем скоро я буду вспоминать о них с улыбкой.