К Старынкевич я прихожу на следующий день. Меня без труда пропускает охрана, а после и секретарша. Лишь просит подождать немного, видите ли, Антонина занята, у нее какая-то встреча. Я никуда не спешу, но все же хочется разобраться со всем поскорее. На деле же мне приходится ждать ее около получаса. Лишь после этого вижу Пашу, выходящего из ее кабинета. Он зол, на щеках недельная щетина, глаза красные, сам внешне выглядит потрепанным. Ищенко не замечает меня, проходит мимо. Оставляет после себя лишь аромат терпкого парфюма и сигарет. Молча поднимаюсь и прохожу в кабинет Старынкевич, закрываю за собой дверь плотнее. Она знает, что пришла я, секретарь точно ее об этом предупредила. Сажусь на свободный стул, а рядом укладываю сумку. Женщина молча наблюдает за мной, вижу, что она немного взъерошена и нервна.

– Мне нужна помощь, – говорю всего три слова. Я долго их репетировала наедине с собой, пыталась понять, как лучше начать разговор, что сказать в первую очередь, но так и не придумала ничего лучше простой и лаконичной фразы.

Решила сначала поговорить обо всем со Старынкевич, а потом уже с младшими. Вдруг моя биологическая мать не сможет помочь? Тогда и обнадеживать младших я не буду. Постараюсь справиться со всем самостоятельно. Но на деле, я не смогу справиться. Просматривала фото того домика за городом всю ночь и с каждым снимком, новой подмеченной деталью, место нравилось мне все больше. Там очень красиво и просторно. Идеальное место для детей.

– Да. Я тебя слушаю, Кристина, – складывает руки перед собой и выпрямляет спину.

Я рассказываю ей суть проблемы и нехотя признаюсь, почему хочу все это сделать. Почему хочу лишить приемных родителей прав, почему хочу для младших других опекунов и зачем мне вообще все это нужно. Антонина слушает меня, не перебивая. А когда я наконец-то замолкаю, не спешит комментировать. Лишь постукивает острым ногтем, выкрашенным в алый цвет, по крышке стола. Несколько минут смотрит на меня, а после отворачивается. Мой взгляд выхватывает ее семейную фотографию в углу стола, Старынкевич сама на нее сейчас смотрит.

– Это… это очень серьезное мероприятие, Кристина. И так просто ничего не делается, – откидывается на спинку стула, и я вижу в ее глазах то, чего так боялась.

Отказ.

Неужели это все? То, во что я сама поверила, даже не осуществится?

– Я понимаю.

– Хорошо. Ты умная девочка и должна понимать, что даже мне потребуется много средств, чтобы помочь тебе со всем этим.

Тихо выдыхаю, и с плеч падает груз, который я несла самостоятельно долгое время. Хочется улыбнуться. Она не отказывается, будет помогать. Я до конца не верила в то, что Антонина решится на это.

– Будут проверки. Много проверок в доме твоих бывших опекунов. Ты уверена, что дети смогут через это пройти? – она ставит вопрос правильно, мне это нравится. Я думала об этом ночью, пока смотрела фото, и мне кажется, что они смогут. А если нет, я буду рядом и помогу им.

– Все будет хорошо. Они справятся.

– Хорошо, – кивает и берет со стола листок бумаги и ручку, протягивает мне. – Напиши мне адрес. Имена опекунов и их даты рождения, номера телефонов. И оставь свой. А еще… нужны данные тех, о ком ты говорила. Новые опекуны. Их тоже укажи.

Послушно все пишу, пока Антонина набирает номер и просит зайти к себе заместителя. Перепроверив цифры, передаю лист Старынкевич, и та пробегает по написанному взглядом.

– Хорошо. Я займусь этим вопросом, Кристина.

– Спасибо. И я, как и говорила, больше не побеспокою. Никогда, – беру сумку и поднимаюсь.

На долю секунды мне кажется, что она расстроена моими словами, но женщина молчит. И я сама не решаюсь нарушить собственное обещание. Пусть все будет так, как нужно, – она поможет мне, а я забуду, что когда-то давно она родила меня и бросила. Лишь оказавшись у двери и прикоснувшись к ручке, я останавливаюсь и смотрю на Антонину. Если это последний наш разговор, то я хочу получить ответ хотя бы на один из десятка вопросов, которые мучают меня долгие годы.

– Тот мужчина, мой отец, он знал, что ты была беременна и родила?

Один вопрос.

Когда я была в детском доме, то часто мечтала, как родители меня найдут и заберут. После того, как вскрылась правда про мать, я ждала отца. Долго сидела на подоконнике и беззвучно плакала, потому что он не приходил. Годы шли, я росла и понимала одно – ему я тоже не нужна. И лишь повзрослев и встретившись с Антониной лицом к лицу, я задумалась, а знал ли он вообще о моем существовании.

– Нет.

Одно слово. Три буквы. Они ощущаются как хлесткая пощечина, от которой зудит щека.

– Кто он?

– Ты ему не нужна, Кристина.

– Всего хорошего, Антонина Львовна.

Мне больно слышать ее слова, но я выдержала уже достаточно. Это меня не сломит. Ухожу из кабинета с чувством выполненного долга. Кажется, я еще никогда прежде не была так близка к цели, как сейчас. Если за моей спиной сейчас не видно крыльев, это еще не значит, что я их не чувствую. Уже на улице набираю Вите сообщение, пишу, что приеду через час. Я хочу поговорить с его родителями сама, понять, что они согласны и готовы принять на воспитание совершенно чужих детей. Мне нравятся родители Вити, пусть я и не знакома с ними лично при правильной ситуации. И то, как они воспитали собственных детей, о многом говорит. Но это их дети. Их, а не совершенно чужие.

По дороге домой к Вите захожу в кондитерскую и выбираю небольшой торт, девушка у кассы долго рассказывает мне, какой лучше взять. После оплаты упаковывает все в белую коробочку с нежно-розовым бантом и передает мне. Я немного волнуюсь, подходя к подъезду, но понимаю, что назад дороги нет. Сейчас там в квартире сидят его родители и сам Витя, Вики гуляет по магазинам с подругами, как я поняла из разговора с Бобыркиным, она заинтересована переездом за город и уже предвкушает, как будет обставлять свою новую комнату.

Поднимаюсь на нужный этаж и нажимаю на кнопку звонка. Дверь открывается почти сразу и на пороге меня встречает Витя. В домашних спортивных штанах и ярко-желтой майке с цыплятами. Не знаю, что заставляет меня улыбнуться сильнее – эти цыплята или тот факт, что Бобыркин сам улыбается мне.

– Не стоило, – шепчет и оставляет быстрый поцелуй на моих губах. Я отвыкла от этого. Облизываю губы и снимаю джинсовку. Бегло осматриваю себя в отражении зеркала, поправляю волосы и иду следом за Витей в кухню, где за столом сидят его родители. С отцом мне вообще сегодня предстоит впервые познакомиться, а вот с Ольгой Вадимовной я уже виделась. Пусть и не при самых приятных обстоятельствах.

Медленно прохожу в комнату, здороваюсь кивком головы. За столом свободно одно место, стоит пустая тарелка и другие приборы. Из горлышка чайника клубится пар, рядом тарелки с бутербродами и сырной нарезкой. Витя стоит ко мне спиной и развязывает бант, а после, справившись с коробкой, тихо ахает.

– Мам, твой любимый, – улыбается он и через пару секунд расставляет перед нами тарелки с кусочками торта с красным бисквитом. Лишь после садится рядом со мной и руку кладет на мое колено, пальцами сжимает его. Это мелочь, но мне необходима эта поддержка. Особенно сейчас.

– Мой отец, Андрей Викторович, а с мамой ты знакома…

– Да, Ольга Вадимовна.

– Можно просто Ольга, – говорит она спокойным голосом, не выражающим ничего плохого в мой адрес. Это тоже немного успокаивает.

– Будем знакомы, Кристина, – кивает Андрей Викторович. Он сидит смирно, хмурит густые брови и сканирует меня взглядом синих глаз. Приходится поежиться, так сильно становится неудобно. Я чувствую себя как на допросе. Теперь все больше верится в то, что отец Вити работает в органах.

Не знаю, есть ли в этом доме правила приема пищи, но я нагло плюю на них, когда наливаю себе в кружку немного чая и делаю несколько спешных глотков. В горле пересохло так, что я под дулом автомата ничего не смогу сказать.

– Витя уже передал тебе наше предложение, да? – только теперь замечаю, как нервничает Ольга Вадимовна. Хотя из нас четверых нервничать должна я!

– Да, – киваю, – и, сказать по правде, я пока не особо понимаю, зачем это вам все. Простите, я вижу, что вы хорошие люди. Добрые. Но… воспитывать чужих детей, заботиться о них – это что-то за гранью моего понимания.

– В этом нет ничего удивительного, Кристина. – Голос отца Вити громкий, сильный и хорошо поставленный. Он словно продумывает каждое слово, прежде чем его сказать. – Мы видели твоих братьев и сестер, им нужна семья, в которой их будут любить и заботиться. И мы станем для них этой семьей…

– Я их семья, – прерываю Андрея Викторовича раньше, чем он скажет что-то еще.

– Мы не спорим. Но ты и наша семья тоже. Вернее, в скором времени станешь ею. Но не мне тебе рассказывать, что у тебя не хватит возможности заботиться о них всех. В нашей стране закон устроен так, что тебе, в лучшем случае, смогут отдать на воспитание лишь одного ребенка. Вероятно, самого младшего. И то при условии, что ты выйдешь замуж, найдешь работу и постоянное место жительства. Мы же с Ольгой сможем забрать их всех. Станем их опекунами не только по документам, но и по совести. Близняшкам скоро восемнадцать, ведь так? – Киваю. – Они смогут жить здесь. Университет не так далеко. Остальные – в двадцати минутах езды от города. Двадцать минут, Кристина, и ты будешь рядом с ними.

– Но ведь я сейчас рядом с ними, – говорю немного хриплым голосом. Все то, что говорит Андрей Викторович, звучит так хорошо, что я боюсь поверить в это. Неужели они сейчас говорят серьезно?

Боже, если ты есть, скажи, правда, что доброта еще есть, как и добрые люди?

– Да, ты рядом с ними, пока тебе это позволяют. Но те люди в любой момент могут тебя выбросить на улицу. Мы же никогда так не поступим. Ты – часть нашей семьи, Кристина, – он смотрит на нас с Витей. – У нас есть силы, возможности и желание помочь им. Да, мы не можем обещать, что справимся идеально, но это лучше, чем то, что у них есть сейчас.

Ты – часть нашей семьи, Кристина.

Я никогда не слышала ничего подобного. Резко поднимаюсь со стула, тот со скрипом отъезжает по полу. Бросаю испуганный взгляд на родителей Вити, а после на него самого.

– Простите, – шепчу и выбегаю из комнаты. Преодолеваю коридор в несколько шагов и спиной прижимаюсь к стене, не зная, куда бежать и стоит ли вообще. У меня настоящая паника из-за того, что я никогда не слышала ничего подобного. Ни один человек в жизни ни разу не говорил мне того, что сказал отец Вити. И, судя по тому, как себя вела Ольга Вадимовна, да и сам Витя, они знают, о чем говорят. Все до единого Бобыркины считают меня частью своей семьи.

Господи, да они готовы помочь мне с младшими. Я знаю каждого из них, как себя. Это со мной они хорошие, но я не знаю, как они отнесутся к родителям Вити, да и вообще к тому, что мы сменим место жительства. Точнее, они его сменят. Я же останусь в городе, буду учиться, приглядывать за близняшками.

Витя приходит ко мне через пару минут. Точнее, он выходит следом за мной, но подходит и останавливается рядом лишь через несколько минут. Молча обнимает и гладит по голове, подбородком упирается в макушку. Мне не нужно слышать его голос, чтобы понять, что он прекрасно понимает меня и мой страх.

– Скажи, что я не сплю, Вить. Пожалуйста, – прошу, уткнувшись лбом в его плечо.

– Ты не спишь, Кристаллик.

Всхлипываю и прижимаюсь к Вите, становясь с ним единым целым. Сейчас я не могу его отпустить. Не смогла бы это сделать, если бы от этого зависела жизнь всего человечества. Этот парень, ворвавшийся в мою жизнь резко и безумно, необходим мне как кислород, и отпустить его я не смогу. Как и он меня. Никогда.

Мы возвращаемся на кухню, садимся за стол. Родители Вити не смущают нас вопросами и взглядами, спокойно едят торт и переговариваются между собой о каких-то бытовых мелочах. Неуверенно беру ложку и сама начинаю есть, Витя находит мою свободную руку и крепко сжимает.

– Это будет непросто, вы ведь понимаете? – делаю глоток уже остывшего чая и смотрю на Андрея Викторовича. Тот выглядит совершенно спокойным, медленно ставит кружку на стол и ритмично постукивает пальцами другой руки по крышке стола.

– Понимаем. Мы прошли школу приемных родителей, – отвечает Ольга и кладет свою ладонь поверх руки мужа. – Мы сдали экзамены, собрали основные документы…

– Нет ничего невозможного, Кристина, – Андрей Викторович улыбается, а я в этот момент понимаю, от кого у Вити эта улыбка. – Все будет хорошо. Не волнуйся. Ты больше не одна.