Закрываю за собой дверь и присаживаюсь на край кровати. Книгу, которую пару секунд назад отдала мне Вики, кладу рядом с собой. Мне сейчас хочется только одного – повернуть время назад, чтобы спрятать снимок, сделать все, дабы избежать этого настоящего. То, что Витя нашел фото, – лишь результат моей ошибки. Я забыла. Надеялась, что он никогда не найдет, не увидит, не узнает.

– Что это такое, Кристаллик? – повторяет и подходит ближе. Бережно проводит кончиком большого пальца по снимку. Но Витя не улыбается, кладет фото на стол, а пальцами волосы взъерошивает. Опускается и заботливо складывает вещи обратно в мою сумку, вешает ту на спинку стула. Не выглядит напуганным. Не могу до конца понять, какие эмоции он сейчас ощущает и проживает, но это точно не страх. Догадывается ли он о том, что ребенка, который должен родиться, нет?

– Ты копался в моей сумке? – иду в наступление. Как говорили в детском доме, лучшая защита – это нападение!

– Нет. Она стояла на столе, упала, и я… ты не ответила. Не пытайся заговорить мне зубы, Кристаллик. – Он снова меня так называет, а мне хочется выть от досады и собственной беспомощности. Так плохо и больно, низ живота снова покалывает. Витя внимательнее рассматривает меня, акцентирует внимание на животе, словно хочет дыру в нем прожечь. – Как давно ты узнала?

И этот вопрос выбивает из легких весь воздух.

Он все не так понял. Вовсе не так…

Для него я все еще беременна. Все еще ношу под сердцем его ребенка, как сказала бы героиня дешевого романа. Но на деле внутри меня уже никого нет.

– Это ведь все объясняет, Кристаллик. Ты испугалась. Почему мне сразу ничего не сказала? Глупенькая, – садится рядом и крепко обнимает. – Даже представить не могу, что ты чувствовала. Но я рядом, я здесь. С тобой. Только с тобой. Больше я никуда не уйду, как бы сильно тебе этого ни хотелось.

Гладит по волосам, спине, а я слышу стук его сердца, кожей ощущаю тепло. Раскрываю губы, чтобы признаться, но язык не поворачивается. Я вообще не думала, что такой момент вообще когда-нибудь настанет. Все должно быть иначе. Я не должна быть здесь, в его комнате, в его идеальном мире.

– Но теперь все будет иначе, Кристаллик. Я с тобой и, что бы ты мне ни говорила, я не уйду. Все будет хорошо. У нас все будет хорошо, – шепчет и целует в макушку.

Зажмуриваюсь.

Боже, если ты есть. Если ты существуешь, то, прошу, избавь меня от всего этого. Поверни время вспять. Всего на пять минут назад. Пусть все будет иначе. Прошу.

Но ничего не происходит. Я все еще на кровати рядом с Витей. Он обнимает меня, шепчет что-то о том, что никогда не бросит. Сама же я не могу ничего сказать. Словно воды в рот набрала. Совершенно разучилась говорить. Хочется лишь одного – чтобы все это закончилось. Эта боль невыносима.

Когда мне было три, я упала в детском доме и сломала руку. Плохо помню этот момент, но вот воспоминания о том, как ходила с идеально белым гипсом и совершенно не чувствовала боли, остались в памяти до сих пор. Просила снять эту штуку с руки, ведь ничего не болело, но мне запрещали. Ведь кости должны были еще срастить. А сейчас я словно сдирала этот гипс с себя снова и снова. Стоило мне забыть Витю, как он снова появлялся. И боль росла все сильнее.

– Я поговорю с родителями. Может, папа и поворчит немного, но будет рад. И мама. Она будет в восторге. Правда. Ты им понравилась. – Отстраняюсь и заглядываю ему в глаза.

Кажется, словно Витя уже все продумал. Наверняка уже придумал имя, решил, где будет спальня и какого цвета будущая коляска. Каюсь, я сама планировала все это, когда мучила бессонница, смотрела вещи в онлайн-магазинах, но ничего не покупала. Будто на подсознательном уровне понимала, что что-то пойдет не так. К горлу подступает тошнотворный комок, нервно сглатываю. Сейчас любая мысль о неродившемся ребенке заставляет меня чувствовать вину перед Витей. Но скажи я ему тогда, что бы изменилось?

Все, дурочка.

– Подожди, Вить. Мне надо тебе кое-что сказать, – прерываю его.

– Ты уже придумала имя? Думаешь, это девочка? – Сильнее впиваюсь ногтями в его ладони. Ведь сама же думала об этом. – Мне тоже так кажется. Хочу, чтобы она была похожа на тебя. Если от меня ей достанется лишь что-то из характера, пусть даже моя болтливость, я буду не против.

– Подожди…

– И мне кажется, уже пора выбирать вещи. Ты была в больнице? Сдавала анализы. Надо быть уверенными, что с вами двумя все хорошо. Особенно после вчерашнего. Ты уже встала на учет? С малышкой все хорошо? – Витя щебечет без умолку. – Думаю, по магазинам мы пойдем чуть позже. Нужно почитать, что вообще нужно купить в первую очередь. Поговорим с мамой, она у меня пусть и не детский врач, но все же с медицинским образованием. Может, подскажет клинику получше, врача.

– Вить…

Поднимается и ходит из одного угла комнаты к другому. Рассуждает о будущих покупках, о том, что надо дождаться прихода отца и сегодня же вечером ему все рассказать. Говорит, что розовой коляски никогда не будет, и точка. Десяток раз подходит и обнимает, расцеловывает лицо. И с каждым его поцелуем, с каждым словом о ребенке мне становится только хуже.

Рана, которая хоть немного затянулась за прошлые недели, снова кровоточит.

– …снять квартиру не проблема. Думаю, можно найти студию. Недалеко от родителей. Мама захочет помогать первое время, но мы и сами справимся. Возьму на годик академ, если будет нужно. Работа у меня есть, денег точно хватит. Дети – удовольствие не из дешевых, но и мы не пальцем деланные, да? Справимся. Не мы первые, не мы последние, Кристаллик.

Слушать это больше становится невыносимо. Резко поднимаюсь и говорю намного громче, чем надо было.

– Ребенка нет, – слишком резко и громко.

Мои слова заставляют Витю замолчать. Он замирает напротив, безвольно опускает руки. А после несколько секунд нервно смеется. Его смех разрезает гнетущую тишину. Смеется так, словно я сказала шутку, не самую смешную, конечно же. Вытирает слезы с глаз, лицо раскраснелось. Так сильно я его повеселила.

– Не смешно, Кристаллик.

– Это не шутка, Вить. Его нет. Так получилось.

– Что значит «так получилось»? – вмиг оказывается рядом. Стоит близко, кончики пальцев ног соприкасаются. – Просто так ничего не случается, Кристаллик. Что произошло? Ты… нет, ты бы не смогла. Только не ты.

Я знаю, о чем он думает, но язык не поворачивается сказать ему, как сильно он ошибается.

– Так получилось.

Мы буравим друг друга взглядом. Оба молчим. Его глаза слезятся, и мне кажется, что я вижу пару слезинок, но Витя отворачивается первым. Протирает глаза, сутулится. Я же продолжаю стоять, сцепив руки за спиной в замок. Опирается руками о стену, голову опускает.

– Это мог быть наш ребенок, Кристаллик. Наша малышка, – слышу, и его слова разбивают меня окончательно. Он все не так понял, но у меня нет сил сейчас ему все объяснять. Я не могу. Рана слишком свежа, воспоминания еще не стерлись.

А после он уходит. Выходит из комнаты, а через минуту я слышу, как хлопает входная дверь. Безвольно сажусь на кровать, пытаюсь заставить себя заплакать. Потому что после слез всегда легче. Но не могу. Кажется, я выплакала все в ту ночь, когда после случившегося осталась одна. А сейчас, когда слезы так нужны, их нет. Нет ничего, кроме пустоты внутри.

Проходит десять минут, двадцать, но Витя не возвращается. Находиться без него в этой квартире нет смысла, потому поднимаюсь и переодеваюсь. Оставшиеся вещи закидываю в обычный пакет, а то, в чем была, аккуратно складываю и оставляю на краю кровати. Волосы на затылке собираю в хвост, смотрюсь на себя в зеркало. Бледная кожа и пустой взгляд. Несколько раз щипаю себя по щекам, но румянец не появляется. В голове эхом разносится голос Вити:

– Это мог быть наш ребенок, Кристаллик. Наша малышка.

Снова и снова. Словно кто-то поставил аудио на повтор и забыл выключить. Я прослушиваю его голос и начинаю остервенело бить себя по щекам. Один шлепок, второй, третий… Сбиваюсь со счета, избиваю себя и заставляю заплакать. Хоть одну несчастную слезинку бы увидеть. Может, тогда мне полегчает?

Нет, глупенькая. Легче не станет.

– Боже, Кристина, что ты делаешь?! – чье-то мягкие руки хватают меня за запястья и останавливают. Я дергаюсь и извиваюсь, пока не натыкаюсь на пару голубых обеспокоенных и напуганных глаз. Ольга Вадимовна смотрит на меня, крепко держит за руки. Из-за того, что она пыталась меня удержать, волосы растрепались, и ее пучок уже не выглядит таким идеальным, как прежде. Я нарушила ее идеальность. Почему-то это кажется мне таким забавным, что я начинаю смеяться. Громко и заливисто, голову запрокинув назад. Закрываю глаза, сильно жмурюсь и хохочу. Но в какой-то момент, не могу понять, когда это происходит, смех сменяется плачем, и слезы застилают глаза. Дышать становится невозможно, рвано хватаю ртом воздух.

– Тише, тише, моя хорошая, – больше Ольга Вадимовна меня не держит за руки. Обнимает, а я утыкаюсь лицом в ее плечо, хватаюсь за ткань ее платья, прижимаюсь и плачу. Реву, пачкая слезами ее одежду со свежим и приятным ароматом кондиционера.

Не знаю, почему я плачу. Из-за того, что Витя на этот раз ушел навсегда и по-настоящему, или из-за того, что я испортила истерикой прическу и одежду этой чудесной женщины? Может, все дело в том, как она меня назвала?

Моя хорошая.

Меня никто никогда так не называл.

В детском доме воспитатели скупы на эмоции даже к малышам, а Зоя и Жорик никогда не любили нас как родных. Мы были для них и есть лишь средством заработка, не более. И пусть для всех они любящие родители, на деле они простые опекуны, которые готовы покупать нам предметы первой необходимости, но не давать любовь и ласку. Но то, как обнимает меня Ольга Вадимовна, как пытается успокоить, наталкивает на мысль, что я достойна этих слов. Именно я, а не какая-то другая идеальная и хорошая девочка, правильная. Которая будет любить Витю и никогда не сделает то, что натворила я. Никогда.

– Все хорошо. Поплачь, тебе станет легче, моя девочка. Поплачь, – усаживает меня на кровать, а сама садится рядом. Все так же обнимает и целует в макушку. Обнимает нежно, как мать свое дитя. И от этого мне становится еще хуже, слезы льются из глаз лишь сильнее.

Не припомню, чтобы я когда-нибудь так много плакала. Лишь в ту ночь, когда потеряла свою малышку. Мой маленький Кристаллик. До этого и после не было и дня, чтобы я так сильно ревела. Всегда была скупа на эмоции. В особенности на слезы.

Но Витя словно изменил меня, пошатнул мой мир. Показал все в ярких красках, а я его обидела.

– Все будет хорошо. Дай ему время. Ты уже пережила все, а он только принял мысль, что станет отцом и все закончилось. – Отстраняюсь и с непониманием смотрю на нее. – У моего сына всегда был громкий голос, услышать его невозможно, как бы сильно мы ни старались.

Вытираю глаза ладонями. Ольга Вадимовна подает мне небольшое полотенце, и я крепко сжимаю его пальцами.

– Дай ему время, хорошо? Он все переварит, обдумает, и вы поговорите с ним еще раз. А пока можешь остаться у нас. Если нужно, я поговорю с твоей мамой, все объясняю…

– У меня нет мамы, – прерываю ее, пусть и понятия не имею, о чем она собралась с ней говорить и что объяснять.

– Прости, пожалуйста. – Наверняка она подумала о самом страшном. Но я останавливаю ее, неспешно качаю головой.

– Не нужно. Она жива и здорова. С ней все в полном порядке. – Беру небольшую паузу и решаю признаться во всем до конца. Рассказать то, о чем знает далеко не каждый. – Просто она меня родила и оставила, так бывает. В пять лет меня взяли под опеку, и сейчас я живу со своими опекунами и сводными сестрами и братьями. Не могу оставить их и уехать, потому что они единственное, что у меня есть, понимаете?

– Понимаю. – Хотя я уверена, что не до конца. Ольга Вадимовна протягивает руку и убирает с моего лица прилипшие пряди черных волос.

И я рассказываю ей все. О том, что помню из детского дома, как ждала своих родителей и как пришли Зоя и Жорик. Как в нашей «семье» появились двойняшки и остальные дети, как я боюсь их потерять и делаю все, чтобы они ни в чем не нуждались. Как сильно ждала встречи с той, которая меня родила, а когда увидела, то узнала, что я была ошибкой.

– Я не уверена, что стану хорошей матерью из-за нее. Я боюсь, понимаете? А вдруг я не справлюсь? Я не знаю, каково это – любить собственного ребенка. Заботиться о нем, оберегать. Вдруг у меня не получится? Я не хочу быть разочарованием в глазах ребенка. И в глазах Вити не хочу им быть. Он… он такой хороший, а я? Вы меня видели?! – поднимаюсь и становлюсь перед женщиной. Плечи подрагивают от предстоящих всхлипов.

– Видела, Кристина. Ты очень красивая девочка, которая взвалила на свои плечи слишком много всего, – поднимается следом за мной и снова обнимает, ладонь кладет на мою макушку. – Ты не разочаруешь Витю. Он любит тебя…

– Он меня ненавидит.

– Дай ему время. Он придет к тебе сам, вот увидишь. То, что произошло, это трагедия, которую вы оба переживаете по-разному. Но вы ее переживете.

– Он меня возненавидит, – повторяю я хрипло.

Ольга Вадимовна отстраняется и обхватывает мои щеки ладонями. Подушечками пальцев смахивает слезы и заглядывает в глаза. Смотрит серьезно. Замечаю, как в уголках ее глаз лежат небольшие морщинки, но они не делают ее старше, скорее, лишь мудрее.

– Выбрось это из головы, Кристина. И через пару лет, через пять… не важно. Когда вы приедете ко мне с Витей, привезете ко мне на выходные моего внука, я тебе скажу, как ты ошибалась, поняла? Он тебя любит, девочка. Перестань прятаться в себе и позволь себе быть любимой. Ты этого достойна. Ты заслуживаешь его любви, поняла?

– Поня… поняла, – приходится откашляться, чтобы сказать это слово твердо и уверенно. Лишь одно слово. Одно крохотное слово из шести букв и трех слогов. Слово, снова заставившее меня плакать и искать опору и защиту в крепких и нежных объятиях женщины, которая относится ко мне лучше всех женщин, которых я встречала. Никогда в жизни я не получала объятия от Зои, не говоря уже о биологической матери. Разве не чудо ли чувствовать эти объятия, когда потеряла всякую надежду на них? Чудо. Как и то, что я смогу принять ее слова.

– И, мой тебе совет, расскажи ему все. Не нужно нести этот груз одной.

Я дам Вите время. Столько, сколько он попросит. Недели, месяца, годы… я терпеливая. Но не уверена, что когда-нибудь смогу рассказать о том, что случилось на самом деле.

Ухожу из их квартиры тихо, прощаюсь с Вики и Ольгой Вадимовной, но не обещаю вернуться. Я не знаю, увижу ли их еще когда-нибудь. У нас не самый большой город, так что вероятность увидеться есть, но я не уверена, что мы встретимся в их доме. Не переступлю порог их дома, пока Витя меня не простит. А случится это когда-нибудь или нет, решать только ему. В этом вопросе я полное право передаю ему.