На утро боль не проходит. Статьи в интернете уверяют, что это ненормально и срочно нужно обратиться в больницу за помощью. Кровь на нижнем белье сигналит, что медлить нельзя. И я звоню в клинику, в которую была записана. Они просят меня приехать к ним сейчас же. Отвожу младших в сад, сажусь в автобус и только тогда еду. Руку прижимаю к плоскому животу. Сначала беглый осмотр, сдача анализов и только потом мне говорят, что нужно позвонить кому-то, кто смог бы меня забрать. Все происходит быстро, в спешке. Мне никто ничего не говорит, лишь отводят глаза, когда я спрашиваю в десятый раз: «Что происходит?»

Они молчат, игнорируют меня. Волнуюсь сильнее, сжимаю пальцы в кулаки и быстро перевожу взгляд от одного врача к другому, пытаюсь ухватиться хоть за что-то из их разговоров, но они говорят какими-то загадками, ничего не понятно.

Снова укладывают на кушетку, делают УЗИ и хмурятся. Бросают на меня сочувствующие взгляды, смотрят так, словно я должна все понять. Но я не понимаю. Мне безумно больно и страшно, еще, кажется, происходит что-то плохое, потому что это ненормально, когда так внутри все горит и кровоточит. Сжимаюсь от очередного спазма, поджимаю ноги под себя и тихо мычу. Губы кусаю, тыльной стороной ладони вытираю лоб, убираю прилипшие волосы.

– Мне жаль, – лишь слышу, и почему-то в уголках глаз скапливаются слезы. Это уже не от боли, а от понимания.

Кристаллик.

– Что происходит? – решаю все же спросить еще раз. Мне дают салфетку, вытираю гель с живота и тихо стону, чувствуя новый приступ боли. Отдает в поясницу, и подрагивают пальцы. – Только, пожалуйста, без ваших терминов. Мне нужно знать.

– Сердце плода остановилось. Сейчас пройдет экстренная операция, мне жаль.

Они снова это повторяют, а мне хочется кричать.

Остановилось? Почему?

Что я сделала не так?

Мне кажется, я не дышу. Лишь смотрю на монитор, голову повернув набок. Но там ничего нет, никакой горошинки, ничего, кроме черного экрана. Янина заказала что-то из корзины для ребенка, кажется, это детское одеяло и погремушки, Люба грозилась скупить со мной все милые костюмчики, даже Маша попросила не покупать детские расходники вроде подгузников, потому что этим займется она сама. Но все пошло не по плану. Плод, как они его называют, мертв. И сейчас находится внутри меня. Сердцебиения нет, ничего нет. У меня останутся лишь его снимок и воспоминания.

Судьба та еще шутница.

Мне вкалывают что-то, боли не чувствую, но ощущаю все остальное. Холодные металлические инструменты, слышу шорох пеленок и то, с каким остервенением медсестра выбрасывает окровавленные ватные тампоны в ведро. Сама я смотрю в потолок, пытаюсь спокойно дышать. Мне нужен кто-то рядом сейчас. Кто-то, кто просто бы держал меня за руку и говорил, что все будет хорошо. Просто это такой момент, когда я слишком слаба и уязвима, а дальше… дальше все будет лучше.

После черного всегда наступает белое.

После грозы всегда выходит солнце.

После протяжной зимы бразды правления перенимает жаркое лето.

Но никто не пришел. Не держал за руку, не гладил по голове; никто не сказал, что я со всем справлюсь. Никто не поддержал и не сказал, что будет все хорошо. Лишь медсестра, которая помогала мне выйти из палаты, причитала и пыталась успокоить, но я даже не слышала ее.

Здесь только я, врач, медсестра и мой Кристаллик.

В палате я засыпаю и прихожу в себя лишь утром следующего дня. Чувствую себя разбитой, сломленной и испорченной. С трудом, но удается убедить врача отпустить меня домой. Кажется, я сойду с ума, если еще немного пробуду здесь. Подписываю бумаги, киваю, слушая слова сожаления, а после медленно бреду в туалет и провожу там добрых полчаса. Сначала плачу, зажимаю рот холодной ладонью, подавляя стоны и утробные мычания. Мне плохо, больно и противно от самой себя. Пытаюсь собраться и дрожащими руками нарисовать стрелки. Озябшие пальцы совершенно не слушаются меня. Звоню Янине, и та приезжает, но не одна, а с Глебом, он-то и отвозит нас в универ. Подруга настаивает, я отказываюсь ехать домой. Мне уже лучше, как я старательно показываю, и одну пару могу выдержать. Выпито слишком много обезбола, но ни одна из таблеток пока не действует. Ничто не может притупить острую боль внутри, больно сидеть, двигаться, но я заставляю себя идти, улыбаться и говорить, что со мной все хорошо.

Я никогда и никому не расскажу об этом, пусть мне снятся кошмары, но они будут только моими.

– Борцова, витаешь в облаках! – прикрикивает преподаватель, когда я игнорирую его вопрос. Но я не игнорирую. Я его просто не слышу. В голове все еще эхом отдается шелест пеленок, собственный немой крик и плач. Нет, я не плакала, когда меня «вычищали», как сказала медсестра. Та женщина вообще не пыталась быть милой и говорила мне в лицо все, что думала. Я даже не кричала, а стоически терпела все и лишь надеялась, что потом боль утихнет и мне станет легче. Но легче не становилось. Даже сейчас. В теле такая пустота, словно из меня извлекли что-то самое дорогое. Ту часть меня, к которой я уже успела привязаться и полюбить.

После учебы идем с девочками в кафе. Каждая заказывает себе десерт и кофе. Я обхожусь обычным чаем, горячим и кислым. Размешиваю его, пусть и сахар никогда не добавляю.

– Крис, что случилось? Янина не дает никаких объяснений, лишь сказала, что тебе больше не нужна наша помощь, – Люба тянется ко мне через стол, накрывает рукой мою и пытается заглянуть в глаза.

– На ранних сроках такое бывает, – не вдаюсь в подробности и делаю глоток чая, давая тем самым понять, что разговор закончен. Редко, но бывает. Мне просто не повезло.

Не сразу, но Люба отвлекается и рассказывает о скорой поездке с Валерой куда-то на море, Маша переписывается с кем-то и, кажется, нервничает, а Янина не сводит с меня хмурого взгляда. Она единственная, кому смогла рассказать все. Подруга увидела, как я пью таблетки, как дрожат мои руки, и я сдалась. Заплакала и нервно, всхлипывая, рассказала все, что случилось. Врачи сказали, что такое случается, мне просто не повезло.

Янина не притрагивается к заказу, молча делает вид, что слушает Шейкину, а сама следит за мной. Даже вызывается проводить до дома, заводит в комнату и успокаивается только тогда, когда меня укладывает в кровать. Домашние ее видели несколько раз, но не показали удивления ее появлению. Мы ведем с ней немой диалог, но ни одна из нас не скажет никому о том, что произошло. Это все только между нами – она единственный свидетель моей слабости.

– Прошу, не наделай глупостей. Пожалуйста. Если понадоблюсь, звони. Обязательно звони. В любой момент, – крепко обнимает меня и уходит. А я заворачиваюсь в одеяло и засыпаю. Так вымоталась, что накрываюсь с головой и сплю до позднего утра. Из младших меня никто не будит, словно чувствуют, что что-то произошло. Лишних вопросов не задают. Со стороны кажется, что все точно так же, как и раньше. Но это со стороны. На деле же изменилось многое. И все произошло вчера.

Из тайника, когда все спят, я достаю единственное напоминание о ребенке. Фото УЗИ, на котором видна лишь маленькая точка. Не знаю, чем я думаю, но прячу фото в обложке паспорта. Пусть побудет некоторое время там. А когда мне станет немного легче, я и вовсе уничтожу ее. Раз и навсегда. А пока пусть будет рядом.

Принимаю контрастный душ, переодеваюсь и готовлю завтрак. На это уходит больше времени, чем я планировала. Расставляю тарелки на столе, в каждую кладу по кусочку омлета, сосиске и ложке овощного салата. В центр стола опускаю блюдо с оладьями, рядом миски с малиновым вареньем и сметаной. За суетой не сразу замечаю, как внимательно на меня смотрят близняшки. Пока остальные ребята просыпаются, чистят зубы и переодеваются, эти двое стоят и рассматривают меня, одинаково сложив руки на груди и нахмурив брови.

– Ты тоже об этом думаешь, да? – Мира, не сводя с меня взгляда, обращается к сестре.

– Да. Думаю, – отвечает тихо. Аккуратно сложив потертое вафельное полотенце, бросаю его на столешницу. Руки опускаю вдоль тела и тихо всхлипываю. Это получается само собой, мне вовсе не хочется быть слабой перед ними, плакать и рассказывать все то, что произошло. Слез нет, я выплакала их достаточно за последнее время. Мира и Влада подходят и обнимают меня, одна гладит по голове, другая обещает, что все будет хорошо и вместе мы справимся.

– Мы есть у тебя, Тина. Мы все вместе против всего мира, помнишь? – шепчет сестра, касаясь моего лица ладонями. Смотрит мне в глаза, сил хватает лишь на то, чтобы кивнуть.

– Вместе против всех, – отвечаю тихо и сама обнимаю их.

⁂

Но легче мне не становится ни на следующий день, ни через неделю. Я не позволяю себе отдыхать, все так же хожу на работу, только на тренировках пытаюсь лениться, чтобы не было осложнений. Хотя, по наставлению врача, мне вообще не положены никакие нагрузки. Но я занимаюсь меньше остальных, даю себе слабину. В клубе получаю заказов меньше, потому что хожу медленнее остальных. Порой боль внизу живота возобновляется, и тогда я прячусь в уборной. Прячусь ото всех и от себя. Но я работаю. Вытираю испарину на лбу, поправляю макияж и закрываюсь в комнате для персонала чаще, чем нужно, чтобы справиться с болью наедине.

Ровно через две недели я вижу их. Компания садится за тот же столик, как и всегда. За мой столик. Глеб и Егор заказывают все по-старому, Ищенко на меня даже не смотрит, а Витя… Витя смотрит не моргая. В итоге они все делают заказ, я все приношу и надеюсь, что больше к этому столику никогда не приближусь и на метр. Обычно все так и происходит. Обычно, но сегодня не тот самый вечер. Музыка долбит по ушам, а я кружусь среди столиков, чтобы Бобыркин ничего не заподозрил. Кеша за барной стойкой что-то тихо ворчит, глядя на меня.

– Последние дни ты едва могла ходить, а теперь летаешь. Уверена, что мне не придется тебя тащить до дома после смены? – Кеша хватает меня за руку и тянет на себя, заставляя наклониться и грудью лечь на стойку.

– Все в порядке, – отвечаю ему в тон и отстраняюсь. Поправляю юбку и топ. Боль внизу живота нарастает, неприятно покалывает.

Мне нужно было обратить на это внимание сразу. Но я так привыкла к этой боли и к сгусткам крови на белье, что решила, что все нормально. Игнорирую все, пока не чувствую тепло и неприятную влажность на внутренней стороне бедра. Время близится к полуночи. Убегаю в уборную, в обычную, а не ту, что для персонала, и тихо ругаюсь, видя кровь. Ее не так много, но больше, чем в прошлые дни. И если прежде кровотечение могло ненадолго прекратиться, то сейчас оно не останавливается. Закрываюсь в кабинке и понимаю, что телефон остался в раздевалке и, чтобы добраться до нее и позвонить кому-то, мне нужно выйти и продефилировать по темному коридору, где, я уверена, с кем-то столкнусь. Непременно. Накрываю крышку унитаза и сажусь сверху, зарываюсь дрожащими пальцами в волосы, порчу укладку. Сердце бьется так быстро, что отдается эхом в ушах.

Думай, девочка, думай.

Решаю отпроситься у админа пораньше и уехать домой. Уже собираюсь выйти, когда слышу, как открывается дверь и в уборную заходит кто-то. По стуку каблуков понимаю, что это две девушки.

Будто я могла увидеть в женском туалете кого-то другого?!

Не вижу их, но отчетливо слышу голоса.

– Ты только представь, какой козел! Две недели, Люся, две недели он меня игнорировал и сегодня написал, чтобы я его не беспокоила.

– А ты беспокоила? – спрашивает та самая Люся.

– Конечно! Каждый день писала ему. А он? Он игнорировал. Хамло. От подружки узнала, что он сегодня будет тут с друзьями, и приперлась. А он меня кинул!

– Формально он тебя не кидал, а просто попросил больше не беспокоить.

– Люся! – визжит ненормальная и толкает дверь моей кабинки. Та не поддается ей, и она заходит в соседнюю. – Как ты не понимаешь, что за такого, как Витя, можно и побороться. А я настроена решительно!

Слышу слив воды и снова цокот каблуков. Сердце ухает и стучит еще быстрее от столь знакомого имени. Становится так неприятно, слышать это все. Какова вероятность того, что они говорят, а я думаю об одном и том же парне? Нещадно мала, но почему-то мне кажется, что это и есть тот самый один человек.

– Тебе не кажется, что чем больше ты виснешь на нем, тем сильнее его раздражаешь? – спрашивает Люся, но по скрипу зубов второй понимаю, что та с ней категорически не согласна.

– Ты вообще моя подруга или где? Прекрати говорить этот бред и лучше подумай, что мне делать дальше.

– Закрути роман с его другом, – предлагает, и я качаю головой. – С Ищенко, например.

– Точно! Люся, ты гений!

Девушки уходят через пару минут, дверь за ними закрывается, и я снова предпринимаю попытку выйти из убежища, но кто-то снова заходит в уборную. Такое ощущение, что я должна тут просидеть бесконечно долго и скончаться от потери крови.

Но этот кто-то не говорит, молча раскрывает двери кабинок и, когда дергает за дверцу моей, то что-то тихо бормочет. Голос смутно знаком, но сейчас не могу понять, кому он принадлежит. Голова начинает кружиться, перед глазами слегка плывет. Вскоре дверь закрывается, и я остаюсь одна. Выхожу из убежища, вытираю внутреннюю сторону бедра охапкой бумажных полотенец, вымываю руки и в этот момент натыкаюсь взглядом на человека в зеркале. Точнее, на его отражение, а сам парень стоит позади, опирается плечом о крайнюю кабинку.

– Это женский туалет! – начинаю возмущаться. Сама же не могу пошевелиться. Я вижу отражение в зеркале, бледную кожу и сухие губы, синяки под впалыми глазами. И то, что из меня вытекает кровь, тоже не самое нормальное явление.

– Я знаю. Видел табличку на двери. – Витя внимательно осматривает меня. Словно видит насквозь.

– Умница. Поэтому проваливай отсюда.

– Ты отвратительно выглядишь, – игнорирует мои слова.

Он наверняка видел кровь, когда я ту вытирала. Боже, пусть он подумает о месячных. О том, что я просто облилась кетчупом или чем-нибудь. Об этом, а не о том, что со мной реально что-то не так. Меня слегка ведет, и в какой-то момент вижу двух Бобыркиных вместо одного и быстро-быстро моргаю, чтобы прогнать мираж. Рукой опираюсь о раковину, врезаюсь в нее пальцами.

– Тебе нужно уйти, Вить.

– Нет, – он оказывается напротив меня. Протягивает руку и убирает пряди с моего лба, они немного влажные, на лбу выступила испарина. По спине стекает капелька пота, все тело дрожит. То ли от присутствия Бобыркина рядом, то ли из-за того, что со мной что-то не так. То холодно, то жарко, знобит и подкашиваются ноги. И я не знаю, что происходит. Да, были боли. Все эти две недели были боли, но я привыкла к ним. А когда к чему-то привыкаешь, то больше внимания на это не обращаешь.

– Уйди.

Но вместо ответа он подхватывает меня на руки, когда мои собственные ноги меня не слушают. Глаза закрываются, а жар, который все это время скапливался внизу живота, распространяется по всему телу. Пытаюсь сделать вдох, но на грудь что-то давит, и я отключаюсь.

– Меня зовут Кристина, Бобыркин. Кристина, а не Кристаллик, – в который раз повторяю, хотя, мне кажется, мои слова не смогут переубедить этого упрямого и заносчивого парня.

– Я знаю. Но согласись, что Кристаллик тебе идет больше, чем это занудное Кристина, – смеется и целует меня в щеку. Слишком близко к губам. И пусть я позволяю ему много и сейчас сама сижу на его коленях в спальне, в которой Бобыркин родился и вырос, я не могу понять, почему именно кристаллик. Из сотни прозвищ, из «заи» и «детка», он выбрал то, которое я сама никогда прежде не слышала. И мне это нравится. Нравится, но я не могу слышать его. Особенно с той легкостью, с которой говорит Бобыркин.

Мы смотрим сериал. После этой серии мне нужно уходить, иначе я застану его родителей. Не хочу вмешиваться в режим их идеальной семьи.

Голову кладу на его плечо, а руки Вити на моих бедрах. Слышу его дыхание, ненавязчивый аромат парфюма щекочет нос.

– Мои родители хотят с тобой познакомиться. – Серия подходит к концу, а я уже думаю над тем, на какой из автобусов успею, если выбегу из квартиры сейчас.

– Зачем им это?

– Потому что ты моя девушка, Кристаллик.

Оборачиваюсь и смотрю на Витю, жду, что он засмеется и скажет, что шутит, но он молчит. Смотрит на меня с улыбкой, на щеках проступает легкая щетина. Смотрю на него такого и не могу не признаться, что влюбляюсь. И пусть я буду жалеть об этом, пусть буду ненавидеть себя за эту слабость, за чувства, которые не могу контролировать. Но я буду жалеть об этом потом. Сейчас же я просто хочу хоть немного побыть рядом с ним. Еще немного.

– Не сегодня. Я неправильно выгляжу для встречи с твоими родителями, не находишь? – поднимаюсь на ноги и одергиваю длинную черную футболку. Буду ли я когда-нибудь выглядеть правильно для знакомства с его родителями? Не думаю. В любом случае мы вряд ли переступим черту в наших отношениях, которая будет предполагать знакомство с родителями друг друга.

– Пф… бред, для меня ты всегда выглядишь идеально.

Я открываю глаза и первое, что вижу, – широкое окно с задернутыми шторами. И это точно не окно в моей комнате в доме Зои и Жорика. Первый порыв, резко подняться и понять, где нахожусь, не оканчивается успехом. Я падаю обратно на подушки, а от острой боли пронизывает всю руку. Не сразу, но вижу иглу и капельницу. Рядом с кроватью стоит вешалка, на ней висит пакет с какой-то жидкостью, та по трубке попадает в мое тело. Голова раскалывается, накрываю глаза свободной рукой и тихо мычу. В голове всплывает последнее, что я запомнила, – меня и Витю в туалете клуба.

Слышу, как открывается дверь и кто-то подходит к кровати, приятно пахнет сладкой выпечкой и мятным чаем.

– Ты проснулась! А Витька говорил, что ты проспишь до вечера. – Вики, я узнаю ее по голосу сразу, присаживается на край кровати. Убираю руку и смотрю на девочку. Она все еще в ночной рубашке, которая доходит ей до пяток. – И ты уже не такая бледная. Румянец появился. Но все равно красотка. Понимаю, почему мой брат так беспокоится о тебе. Всех перебудил!

– Что значит «всех перебудил»? – переспрашиваю сипло и предпринимаю еще одну попытку подняться, и на этот раз получается. Сажусь, а Вики поправляет мне подушку за спиной. Девочка вздыхает так, словно я не понимаю элементарных вещей. Даже глаза для пущей убедительности закатывает.

– Он тебя привез ночью. Уже из больницы. Ты была бледная, как поганка. Мы как-то с папой в лесу такие видели. Я еще думала, фи, какой гриб страшный, хотела его взять, Витьке отдать, а потом узнала, что он ядовитый и вообще можно от него умереть…

Вики все говорит и говорит, а я осматриваю комнату и понимаю, что действительно нахожусь в спальне Бобыркина. Те же шторы, стол у окна, кровать и постельное белье, которое пахнет им.

Да неужели? То есть присутствие его сестры тебе ни о чем не сказало?

– А где Витя?

– Ой, он в аптеку уехал. Должен скоро вернуться. Папа уже на работе, а мама на кухне. Готовит завтрак. Обещала скоро закончить. Сегодня будут булочки. Пальчики оближешь. Но тебе, наверное, еще нельзя такое…

Она не договаривает, подскакивает на кровати, когда дверь снова открывается. Я уже хочу обрадоваться Вите, но вместо него на пороге появляется высокая женщина, светлые волнистые волосы которой убраны на затылке. Она подходит ближе, и я вижу на ней домашнюю нежно-зеленую кофту с бабочками и светлые лосины. В ушах мелькают небольшие золотые сережки, а рядом с глазами крошечные морщинки. Их я замечаю не сразу, а только тогда, когда женщина мне улыбается. Сходство с Витей заметно сразу, даже гадать не стоит, кто передо мной.

– Вики, милая, иди на кухню. Мне с Кристиной нужно поговорить, – пусть она и говорит это с улыбкой, но внутри меня все замирает и холодеет от ужаса. Я вовсе не так собиралась знакомиться с матерью Вити. Боги, да я вообще не собиралась знакомиться с ней!

Девочка недовольно поджимает губы, но уходит. Мама Вити берет стул и садится рядом со мной, но сначала проверяет капельницу, чему-то кивает. Спину держит прямо, а мне хочется спросить, она всегда так себя ведет, или это я и мое появление держит ее в напряжении.

– Меня зовут Ольга Вадимовна, но можно просто Ольга. Этого будет достаточно.

– Кристина. Хотя мне кажется, вы знаете, как меня зовут.

– Правильно, я знаю, – кивает и снова поднимает взгляд на капельницу. Что-то перекручивает там, а после и вовсе достает игру из моей вены. К небольшой ране прикладывает ватный диск. – Придержи так.

– Спасибо.

Все еще не могу вспомнить, кем работает его мать. Может, он и не говорил мне об этом?

– Не думала, что познакомлюсь с девушкой сына при таких обстоятельствах, – она снова смотрит на меня. Ловлю себя на том, что рассматриваю маму Вити и сравниваю их внешне. Они слишком похожи. – Все же я надеялась, что ты придешь к нам на ужин. Но ты не приходила. Ни разу. А потом Витя сказал, что ты пока не готова к знакомству. Понимаю. Я сама в твои годы не горела желанием знакомиться с родителями Андрея.

Не знаю, зачем она мне это говорит, но я киваю. Видимо, болтовня – основная черта Бобыркиных.

– И вот прошлой ночью сын будит меня со словами, что он в больнице с девушкой, у которой открылось кровотечение. Но не волнуйся, сейчас все в порядке. Тебя осмотрели, выписали кое-какие лекарства. Мой сын не глупый мальчик, Кристина. И он поймет, для чего эти лекарства и с чем связано твое состояние ночью.

Хочется стыдливо спрятать глаза, притвориться спящей, а еще лучше собрать свои вещи и уйти. Раз и навсегда. Но в теле такая слабость, что я чудом могу сейчас сидеть и быть с этой женщиной на равных.

Она продолжает сидеть напротив меня, но больше не говорит. Наверняка думает о том, как ее сына угораздило влюбиться в такую непутевую девушку, как я. Отброса общества, не иначе. Самую худшую из худших.

– Почему ты ему ничего не сказала? – проходит несколько долгих минут, прежде чем я слышу ее голос. Тихий и подрагивающий. – Такое нельзя переживать в одиночку, Кристина.

– Это испортило бы его жизнь.

– Нельзя испортить жизнь тем, что привносит в нее радость, Кристина. Ты делаешь его счастливым.

Ольга Вадимовна уходит. Оставляет меня одну в комнате Вити. Стыдливо прячусь под одеяло, закрываю глаза и засыпаю. В комнате тепло, приятно пахнет лавандой и чем-то сладким, по стеклу мирно барабанит дождь, убаюкивая. Мне не хочется уходить из их дома, в особенности из комнаты Вити. Но самое ужасное, что я и рядом с ним остаться не могу. Как бы сильно мне этого ни хотелось, но не смогу. После всего того, что произошло…