Прийти сюда было ошибкой, но назад дороги нет. Стою в тени фонаря, снежинки падают на черный капюшон. В его окнах выключен свет, а я все стою и смотрю, голову запрокинув немного назад. В ушах тихо играет музыка. Одна и та же песня на повторе каждый раз, когда я оказываюсь здесь. Она наша. Только моя и его.

– Обязательно послушай песни этой группы, – с нажимом советует Витя, протягивая мне один наушник. Мы лежим на его кровати, в комнате абсолютная темнота. Вики, его сестра, уже вернулась из школы и делает домашнюю работу, родителей еще нет. Они придут через час, а пока у меня есть время побыть еще немного рядом с ним.

– Я не слушаю такое.

– А ты послушай, поверь мне… тебе понравится, – он ложится рядом, обнимает и целует в макушку. Я все же беру и вдеваю в ухо наушник. Музыка начинается неожиданно резко, приятный немного грубоватый и хриплый голос солиста пленит, и вот я уже в который раз заставляю Витю включить мне ту самую песню.

Именно ту самую. Нашу.

В комнате загорается свет, мелькает силуэт. Не рассматриваю его, ведь боюсь быть пойманной. Оборачиваюсь и застываю на месте. В паре метров от меня с капюшоном, спущенным на лоб, стоит тот, для кого я старалась исчезнуть навсегда. И вот мы с ним встретились лицом к лицу.

Никто из нас двоих не произносит и слова. Руки спрятаны в карманах зимней куртки. Снежинки кружатся в воздухе, а этот красивый голос все так же поет в голове. Лишь наушники безучастно висят на опущенных, но все еще немного гордых плечах.

– Что ты здесь делаешь? – Он первым делает шаг вперед, и вот между нами все меньше свободного пространства. Свет фонаря скрывает меня, но я хорошо вижу Витю. И его бледную кожу, синяки под глазами и рану на губе, сбитую бровь. Рука сама тянется к нему, чтобы провести подушечками пальцев по холодной коже. Бережно провести по ранам, но я успеваю отдернуть себя. Больше не смею его касаться, не после того, как растоптала все его чувства, как солгала. Я умею быть убедительной, когда мне нужно. Сейчас хочется броситься к нему, обнять и прижаться к его груди, вымаливать прощение. Желание быть рядом с ним и одновременно убраться подальше разрывает.

Раскрываю рот, чтобы сказать что-то банальное. Вроде «проходила мимо», но его дальнейшие слова меня останавливают.

– Только не надо мне врать, – делает еще шаг вперед, и вот мы стоим лицом к лицу. Делим одно дыхание на двоих. – Ты приходишь сюда почти каждый день. И если ты действительно думаешь, что я не замечу этого, не замечу тебя, то ты ошибаешься. Все это время я стоял рядом и наблюдал за тобой. Ты приходишь, смотришь в окна моей комнаты и что… Зачем тебе это?

– Разве мы не живем в свободной стране, где вольны гулять там, где хотим?

– Вольны, – кивает, и я вижу, как крепко он сжимает губы и тяжело дышит. – А еще мы вольны говорить правду другому человеку, ведь он этого заслуживает. Я заслуживаю правду! Ты говоришь, что использовала меня, что все было гребаной фальшивкой, а потом приходишь сюда. Кого ты пытаешься обмануть, Кристина? Меня? Не-ет, ты пытаешься обмануть себя.

– Ты несешь чушь!

– Чушь? Тогда объясни мне, почему ты здесь? Прямо сейчас, в лютый холод. Почему ты здесь, так далеко от дома. А? Ответь мне! – голос срывается на крик.

Я вижу в его взгляде надежду. Глаза блуждают по моему лицу, как и мои по его. Я так соскучилась, что сейчас готова прыгнуть в его объятия и все рассказать. Но потом я вспоминаю его семью. Идеальную, с картинки, и понимаю, что все разрушу. Это сейчас он может говорить про нас, а потом… потом уйдет к другой и скажет, что я все испортила. И в первую очередь его жизнь. Он ведь заслуживает лучшую из лучших. И это не я.

– Пожалуйста. Ответь мне, – тихо просит, смотрит в мои глаза с такой неподдельной нежностью, что я почти сдаюсь.

– Мне нужно идти, – говорю и делаю попытку уйти, но Витя хватает меня за руку и прижимает к себе. Крепко обнимает и молчит, чувствую сквозь одежду, как быстро бьется его сердце. В одном ритме с моим. Витя обнимает меня еще немного и отпускает, понимая, что ответа от меня он не дождется. Пусть мне этого хочется больше всего в мире.

Я ухожу, а он остается под тем фонарем. Не знаю, как долго Витя там стоит. Не оборачиваюсь. Бреду к остановке, а оттуда уезжаю домой и обещаю себе больше никогда не приезжать в его двор. Никогда не подходить ближе допустимого. Я сдержалась в этот раз, но смогу ли в следующий?

⁂

После тренировки девочки в раздевалке обсуждают статью Старынкевич про ее дочь. Про меня. Про то, что девочка – незапланированный ребенок, а сама Старынкевич была молода и глупа и она, если бы могла, вернулась в прошлое и все изменила. Журналист писал, что сейчас с девочкой все в порядке, она выросла и успешно проходит обучение в одном из университетов города. О том, что сама Старынкевич поддерживает общение с дочкой и у них все хорошо. На деле же мне все равно на эту женщину. Она не моя мать, а лишь женщина, которая меня родила. И пусть она перевела на мой счет большую сумму денег, матерью она мне после этого не стала. Все деньги я отдала Зое и Жорику. И, надо отдать им должное, часть их они готовы потратить на ремонт дома, точнее, его утепление. Я поступила хорошо, рассказала журналисту достаточно правдивую историю. Точнее, ту ее часть, за которую платить Старынкевич отказалась. Я не полностью очернила ее имя, нет. Ведь она, как писал журналист, «глубоко сожалеет о поступке двадцатилетней давности и готова сделать все, чтобы заслужить любовь и уважение своей дочери».

За эту сенсацию я попросила лишь одно, чтобы нигде не всплыло мое имя. Я никто. Просто девочка, которую родили и бросили. Точка. Жирная и нестираемая.

Все читают статью, любуются фотографиями Старынкевич и ее пасынка, девочки, которую ее семья приняла. Малышке около трех, совсем крошка. Сидит на коленках у Старынкевич и смущенно улыбается в камеру. Это единственное фото, которое я смогла посмотреть. И именно из-за него появилось дикое желание изорвать весь журнал.

Почему она, а не я?

Не спешу домой и захожу в кафе, которое когда-то мне показал Витя. Сажусь за столик у окна, беру себе черный чай без сахара и малиновый пончик. Включаю музыку в наушниках на полную громкость, чтобы забыться и абстрагироваться от ненужных мыслей. Но воспоминания лезут в голову, одно за другим.

Выхожу из аудитории, бреду к гардеробу и, отдав женщине металлический номерок, получаю куртку. Впереди еще одна пара, но мне не хочется больше находиться здесь. Потому я сбегаю, наврав старосте, что у меня жутко разболелась голова и стоит обратиться к врачу. Надеваю шапку и выхожу на улицу, рука сама тянется к наушникам, но, когда я вижу перед собой его, просто прячу ладони в карманы. Витя стоит ко мне спиной, немного сутулится. Рисует что-то носком ботинка на асфальте, припорошенном снегом.

Звенит звонок, и студенты возвращаются в здание, кто-то спешит на остановку неподалеку от корпуса. Медленно подхожу к Вите, не желаю его напугать. Мне просто хочется увидеть, что он там так увлеченно пишет. Но ничего не получается, он резко оборачивается, перед этим перечеркнув все свои художества.

– Прогуливаешь? – хитро улыбается и голову склоняет к плечу. – Разве хорошие девочки прогуливают пары?

– А кто тебе сказал, что я хорошая?

– Никто, – берет меня за руку и ведет в противоположную от остановки сторону. – Я сам так считаю, Кристаллик.

Мы идем дальше по улице, заворачиваем в переулок и упираемся в пятиэтажку, на первом этаже которой расположилось небольшое кафе. Заходим внутрь, и Витя ведет меня к дальнему столику, он скрыт ото всех. Садится напротив меня, заказывает два кофе и десерты. Слышать ничего не хочет о том, чтобы я сама за себя заплатила.

– Решил сменить локации. Как тебе?

– Никогда тут не была, – бегло осматриваюсь. Интерьер новый, видимо, кафе открылось совсем недавно. Бежевые стены, на противоположной стене широкие зеркала, над потолком на длинных шнурах висят лампочки и искусственные лианы в горшках. Тут слишком светло и ярко, а еще пахнет кофе и корицей. Вскоре к нашему столику приходит официант, приносит наш заказ и удаляется. Мы остаемся с Витей вдвоем, разговариваем и едим, улыбаемся. И в этот самый момент я снова чувствую себя самой счастливой и любимой.

Листаю ленту, читаю комментарии под постами друзей. Какая-то ерунда, но, надеюсь, это сможет меня отвлечь. Нос щекочет запах кофе и корицы, чуть морщусь и поднимаю голову, палец замирает над какой-то записью. Смотрю в окно перед собой, дыхание спирает в груди.

На той стороне улицы стоит Витя и целует другую. Она обвивает его за шею, а его руки покоятся на талии незнакомки. Они целуются долго. Кажется, что чай в стаканчике остывает или я просто не чувствую его тепла. Стискиваю пальцами бумажный стаканчик так сильно, что он ломается в руках и весь чай проливается. Быстро извиняюсь и стыдливо сбегаю. Ветер бьет в лицо, мокрый снег липнет к коже и волосам. Дыхание сбивается, а грудь саднит от боли. Колет в низу живота, тупая боль сменяется острой. Смахиваю слезы с глаз и запрыгиваю в автобус. По счастливой случайности он едет в мою сторону, пусть и не на ту остановку, которая мне нужна. Сажусь в самый дальний угол, прячусь ото всех и тихо плачу всю поездку. Пусть думают, что хотят. Не могу понять, от чего мне больнее, от того, что я увидела Витю с другой, наверняка хорошей девушкой, или от того, как болит живот. Забираю мелких из сада. Они сегодня оба тихие и спокойные. Отпускаю их в комнату, а сама иду к себе. Принимаю перед этим душ, выпиваю пару таблеток обезбола и ложусь в кровать. Оленька приходит первой. Ложится рядом, крепко обнимает, лицом утыкается в шею.

– Нам в садике говорят, что плакать можно только из-за любви, – шепчет она и обнимает меня крепче. – Ты из-за любви плачешь?

– Из-за любви.

– Я никогда не буду из-за нее плакать. Никогда, – повторяет и засыпает рядом со мной. Я не могу уснуть, перед глазами сразу же всплывает образ Вити и другой девушки. Надо признать, красивой. Она наверняка хорошая и правильная, идеальная для него.

А я… я смогу это пережить. Пережить и забыть.