Не выдерживаю и признаюсь девочкам о беременности за обедом. Мне кажется, они и так все подозревали или, по крайней мере, догадывались. Под напором разговора Любы про Степанова, под всеобщим взглядом я не сдержалась и проговорилась. Потому что устала нести эту ношу одна. Мне срочно нужно было с кем-то поделиться этим. Выговориться первому встречному не могу, матери у меня нет.

Витя.

Ему никогда и ни за что не признаюсь, потому что это разрушит его жизнь. Он слишком хороший, честный и понимающий. Он не сможет меня оставить после такого признания, непременно захочет свадьбу и ребенка, слушать даже не будет про другие варианты. Даже боюсь представить, что подумают обо мне его родители – какая-то жалкая девка привязала их сына к себе с помощью беременности? Мне становится от себя еще противнее.

Потому сказала девочкам. Мне не нужна их жалость, мне хочется лишь немного поддержки.

– Насколько тебе кажется? – тихо переспрашивает Янина.

– Слишком кажется. – О том, что я делала тест и уже была у врача, пока не говорю.

– Ты тест делала?

– Делала.

– И…

Я им нагло вру. Не говорю, что храню этот тест как что-то ценное. Что туда же, в тайник, отправила бы все связанное с малышом. Мне нужны эти воспоминания. Хочу их сохранить на всю жизнь как самое ценное, что у меня есть.

Мы сходимся на том, что Янина пойдет со мной к врачу в следующий раз. Резко обсуждение отношений Любы и Степанова забывается, и переходит весь спектр внимания на меня. Кто-то уже шерстит онлайн-магазины, просматривает товары первой необходимости. Краем глаза вижу, как Янина добавляет в корзину детскую коляску и пару костюмчиков. Их забота немного раздражает, но я молчу. Потому что так будет правильно. Понимаю, что сама я не справлюсь. У меня есть небольшие сбережения, буду продолжать работать, пока это возможно, но одной не справиться. И, как бы я ни хотела отказаться от помощи подруг, не могу. Одной мне не справиться. У меня есть младшие, о которых нужно заботиться, и наш совместный план на будущее.

Мы вместе с Яниной идем к ней домой. Заходим в небольшую кафешку по дороге, берем себе чай. Сегодня Ржевская хотела встретиться с Егором, своим парнем, но изменила все свои планы ради меня. Меня это раздражает и одновременно льстит. Неужели я являюсь тем человеком, ради которого можно изменить свои планы? Отказаться от чего-то важного ради меня?

– Крис, ты меня, конечно, прости, но промолчать я не могу. Скажешь, кто отец? – Подруга делает небольшой глоток и стыдливо отводит взгляд, смотрит на проезжающий свадебный лимузин с розовым пупсом на капоте.

– Это парень, – пожимаю плечами и выбрасываю стаканчик с недопитым напитком в мусорное ведро, у меня нет никакого аппетита, к тому же снова начинает подташнивать.

– Исчерпывающий ответ.

– Он не знает об этом, и я не хочу, чтобы он узнал. Никогда, – последнее слово произношу с нажимом, прячу руки в карманы куртки.

– Это жестоко, не находишь? Лишать его права выбора. Ты не думала, что ему лучше знать, чем быть не в курсе всей ситуации…

Думала об этом, а еще о том, что, возможно, повторяю ошибки Старынкевич, но ничего не могу поделать с собой.

– Я не хочу, чтобы он знал, понятно? Так будет лучше.

– Для кого?

– Для него.

Мы несколько минут идем тихо, проходим центральный парк и аллею из кафе и баров, проходим мимо «синего котика», в котором мы и познакомились с Бобыркиным. Могла ли я тогда знать, что этот парень перевернет мой мир? Я ведь даже не смотрела на него тогда. Он казался мне слишком веселым, слишком громким, слишком общительным. Слишком… Его было много для меня одной. А сейчас его не хватает.

В какой-то момент Янина останавливается и смотрит на меня, сжав губы. Молчит, но я слышу, как она думает. Как крутятся шестеренки в ее голове, вовсю работает мыслительный процесс.

– Я его знаю, да? – спрашивает и сама кивает. – Точно знаю. Ты поэтому мне не говоришь. Потому что боишься, что я могу проболтаться. Это даже обидно, ведь мастер по болтовне у нас Шейкина, а не я!

– Какая из?

– Обе! – всплескивает руками подруга и выбрасывает стаканчик в урну.

С губ слетает усмешка, и я чуть качаю головой, но идти продолжаю.

– Так я его знаю, да? Ты не ответила, но я теперь в этом точно уверена.

Янина идет рядом, яркий помпон на ее шапке болтается из стороны в сторону.

– Это точно не мой брат. – Слова Ржевской меня тормозят. – А что? Мне нужно перебрать все варианты! И точно не кто-то из нашего универа. Точнее, не из нашего потока. Он может учиться где-то в другом месте. Так… может, Ищенко? Я помню, как у вас что-то было, но… нет. Не он ведь?

– Нет, не он.

– Уже лучше. – Слышу в ее голосе облегчение.

– Ты долго будешь угадывать? Тебе скучно идти или…

– …мне любопытно, Крис. Кто настолько сильно повлиял на тебя, что ты забыла обо всем. Хочу знать героя в лицо!

Ты его знаешь!

Погода сегодня сказочная. С утра ярко светило солнце, а после обеда начался снегопад. Снежинки кружили в мелком вальсе, осыпали все вокруг. Я чувствовала аромат сказки в воздухе, такая чудесная атмосфера какого-то волшебства. Когда знаешь, что чудо произойдет, ждешь этого. Я помню, как мы ждали зиму в детском доме. Как просили старших помочь написать письма Деду Морозу и надеялись, что он привезет те самые подарки, которые мы просили. Да, надеялись, но знали, что денег на всех не хватит, и ближайший год мы будем играть с дешманскими машинками и почти лысыми куклами. Но мы все равно писали письма, рисовали в уголке елочки и бежали к старшей воспитательнице, чтобы та, как доверенное лицо, передала их дальше. Клеили на оконные стекла снежинки, украдкой наблюдали за тем, как старшие наряжали елку, а после обеда играли в снежки. Я была слишком маленькая для таких игр, потому вместе с малышами лепила снеговиков. Мой снеговик всегда был без глазок-камешков, не потому что я не могла ничего найти, нет, потому что мне было стыдно перед ним. Стыдно, что я родилась такой, от которой отказался родной и самый близкий человек. Каждый вечер бегала к снеговику и просила его поторопить Деда Мороза передать мое послание, чтобы он нашел мою маму, сказал, что я здесь и жду ее. Но время шло, приходила весна, но мать меня не находила.

– Это лишнее. Ничего не изменится, и все будет так, как раньше…

– Как раньше уже не будет, Крис, – вздыхает подруга и больше не задает никаких вопросов.

Мы доходим до ее квартиры. Родители Янины снова на работе, брат сидит в комнате, откуда доносится негромкая музыка и побрякивание гитары.

– Боги, он снова ее насилует, – жалуется шепотом Янина, снимая шапку и стряхивая с нее мелкие снежинки на коврик. – Пытается что-то разучить. Пытается он, а вот мучаемся все мы. Чай будешь? Мама купила какой-то новый, говорит, что такого раньше никогда в жизни не пробовала, и все мы просто обязаны оценить его по достоинству.

Я люблю родителей Янины, они у нее прекрасные. И мне понадобилось время, чтобы сердце перестало покалывать всякий раз, когда подруга говорит о них. Это не самое приятное занятие – слышать о том, чего у тебя никогда не будет. Пока я мою руки и умываюсь, сбегаю от приступа тошноты, Янина заваривает чай и готовит бутерброды. Накрывает на стол и активно хозяйничает. На шум прибегает ее брат, останавливается в проеме, кивает мне, а после нагло и без предупреждения стаскивает со стола всю тарелку с бутербродами.

– Ах ты… а ну живо поставь на место! Ты дома торчишь весь день, мог бы себе что-то приготовить, – негодует подруга.

– Весь день. Да-да, а все еще ничего не ел. Как-то руки не доходили, занят был, – отзывается Глеб и закидывает в рот бутерброд. От того, с каким аппетитом он его ест, у меня в животе начинает урчать. – Проголодалась? Угощайся! Я не жадный.

– Спасибо, – беру один и надкусываю корку хлеба, оставляю сыр, а вот колбасу приходится отложить. От одного взгляда на нее становится не по себе. Янине ничего не остается, кроме как смириться и сделать еще. Она разливает чай по кружкам, одну протягивает Глебу, и только после этого он уходит к себе, а мы остаемся вдвоем.

– Ты точно все решила? – Киваю. – Поняла. Но… может, ты все же скажешь тому парню про ребенка?

– Нет. Не скажу и потому тебе ничего не говорю. Я тебя люблю, но ты можешь из добрых, как тебе кажется, побуждений, все ему рассказать. А мне это не нужно. У него одна жизнь, а у меня другая.

И пусть я вижу, как сильно ей все не нравится, Янина соглашается.

– Так нельзя, Кристина. Это неправильно. Может, сейчас тебе кажется правильным то, что ты решила, но потом ты будешь жалеть. Я тебе точно говорю. Каким бы он засранцем ни был, но имеет право знать. Это ведь ваш общий ребенок.

Но Витя никогда не был засранцем, эту роль в наших отношениях всегда играла я.

Мы больше не говорим о моей беременности и о том, кто является отцом. Не поднимаем эту тему. Едим и смотрим новую серию какого-то скучного сериала, слышим «брынчания» гитары Глеба. Ухожу от подруги поздним вечером, когда загораются фонари. И пусть я изначально собиралась домой, меняю маршрут и иду к нему. Обещаю себе, что это последний раз.

– Ты никогда не думала над тем, почему твои родители так поступили? – спрашивает Витя, нарезая яблочный пирог. Я пришла к нему снова после занятий, принесла книги из библиотеки, как он просил, а еще кофе. Это наша уже приевшаяся традиция, которую мы стараемся поддерживать. Пирог приготовила его мама, и я не могу отказать себе в удовольствии и не попробовать его. К тому же выглядит слишком аппетитно.

– Нет. Они сделали свой выбор, обрекли меня на жизнь в детском доме, – пожимаю плечами. Я не могу сказать, что знаю, кем является моя биологическая мать. Что она все так же живет в этом городе, что после всего случившегося успешно вышла замуж и даже родила других детей, тех, которых полюбила. И слова не говорю, что она мачеха его лучшего друга и он сам наверняка с уважением относится к ней.

– Может, они тебя искали?

– Не думаю, – отрицательно качаю головой и улыбаюсь, когда Витя ставит передо мной тарелку с кусочком пирога, присыпанного пудрой. – Спасибо.

– Почему ты так в этом уверена?

– Они бы меня нашли. У них было достаточно времени, чтобы отыскать меня. У нас в районе один детский дом, в крае всего три. Это значит, что если бы они хотели, то приехали бы в каждый и разыскали своего ребенка. Но они этого не сделали. Я провела там достаточно много времени, чтобы понять – отказников редко приезжают забирать биологические родители. – Откусываю кусочек и не могу сдержать улыбки от того, как это вкусно. – Чудес не бывает, Вить.

– Бывает. Чудо то, что ты есть у меня, Кристаллик. И я тебя никогда не брошу и не отпущу, всегда найду, где бы ты ни пряталась от меня, поняла? – он говорит это серьезно, сжав в тонкую линию губы. Киваю ему и широко улыбаюсь. В этот момент чувствую себя самой счастливой, самой любимой.