Одно из моих самых ярких воспоминаний из детства периода детского дома – это когда от меня отказалась семья в пользу другой девочки. Мне было чуть больше четырех, я уже могла читать отдельные простые слова, завязывать себе косички и делать кувырки назад. Правда, с последними надо было быть осторожней. Одна из нянечек постоянно хваталась за сердце и боялась, что я сломаю себе спину. Но я была аккуратна. Видела, как старшие тренируются во дворе, и повторяла в комнате. Билась локтями и коленками о кровать или ножки шкафа, пока у меня не получалось. Мне казалось, что, чем больше я смогу продемонстрировать, тем быстрее меня выберут. Потому каждый день я пыталась научиться чему-то новому. Наблюдала за тем, как накрывали на столы в столовой, как нарезали хлеб такими тонкими кусочками, и как одна из рабочих подрезала цветы и ежедневно меняла им воду в вазе в общей комнате. Я была наблюдательным ребенком. И, когда мне было чуть больше четырех, меня выбрали. Одна семья, у которой не было детей, выбрала меня. Я помню, что уже собирала вещи. Осторожно, с особой заботой складывала свои пожитки в сумку. Старалась ничего не забыть. Несколько раз перепроверила, и все было хорошо. Я улыбалась и спешила попрощаться с друзьями и нянечкой, которая каждое утро будила нас.

Я знала, что за мной должны приехать после обеда. Я только научилась понимать время по часам, хотя порой путалась в стрелках. Но, когда за окном стемнело и нас позвали на ужин, я поняла, что обед прошел, а меня не забрали. Я все еще тут, а мои вещи сложены в сумке.

За ужином пыталась найти свою подружку. Светловолосую и голубоглазую Катьку, но не видела ее. Спрашивала, где она, но все отмахивались от меня. Сидела за столом, смотрела на соседний стул, где обычно сидела Катя, и гадала, куда та пропала. Может, заболела? На днях у нее болело горло, и нянечка отводила ту к врачу, Катя жаловалась, что ее заставляют пить горькие сиропы. Рука сама потянулась к тарелке с хлебом, взяла два оставшихся кусочка, чтобы потом угостить подругу. Она наверняка проголодается, но меня остановила нянечка. Села рядом со мной, взяла меня за руку и мягко погладила большим пальцем мою ладонь. Я уже видела этот взгляд, который не могла скрасить даже легкая улыбка ярко накрашенных губ.

– Давай мы вместе разберем твою одежду, Тина? – предложила она. Я удивилась. Сильно удивилась, ведь хотела спросить, почему меня оставили.

– Зачем? Я ведь уеду. У меня будут родители. И своя комната. С игрушками.

– Нам нужно разобрать твои вещи, Тина, – голос нянечки стал резче. Она бросила взгляд на пустое место рядом со мной. Там всегда сидела Катька. Точнее, сначала была ее противная одноглазая кукла, а потом уже сама Катя. Но сегодня ее не было. Не было их обеих.

– Зачем?

– Ты никуда не едешь. За тобой никто не приедет, – она сказала это спокойно. Взъерошила мне волосы, испортила прическу и улыбнулась. Улыбнулась! Отправила в комнату и заставила разбирать вещи, которые я так старательно упаковывала своими маленькими ручками. Снова расставляла игрушки, их было всего несколько, на подоконник с моей стороны. Раньше я злилась, что осталась жить в комнате одна, но потом радовалась. Ведь никто не видит моего позора. Я ведь так хотела уехать отсюда туда, где меня полюбили бы. Чуть позже я узнала, что мои потенциальные родители забрали Катю. Они увидели ее во дворе, когда та играла с куклой, и передумали. Я их видела всего несколько раз, но хорошо запомнила – оба высокие, светловолосые, а глаза голубые-голубые. Катя им подходила. Я слышала, что они назвали ее своим ангелочком и безумно радовались, что встретили. Тогда я жутко злилась. Мне казалось, что это Катя во всем виновата, что она увела у меня мою семью, заняла мое место и живет моей жизнью. Но потом я смирилась. И лишь каждую ночь перед сном желала одного, чтобы у Кати все было хорошо.

Воспоминания о том дне почему-то появляются именно сейчас, когда я пытаюсь убедить Витю в том, что он не нужен мне. Но он, словно упертый баран, стоит на своем и не отпускает меня. Если бы взглядом можно было убить, во мне оказалось бы столько дыр, что я бы умерла. Либо от потери крови, либо от боли. Хотя оба варианта взаимосвязаны.

Витя продолжает держать меня за руки. И, если изначально он просто не хотел меня отпускать, то теперь удерживает. А я же хочу сбежать. И желательно куда-нибудь подальше от него.

– Мы разные, – говорю я.

– Противоположности всегда притягиваются, – отвечает.

– Ты меня раздражаешь!

– Пф… настоящая любовь зачастую рождается не из самых приятных эмоций.

Мы можем стоять так до утра, но после смены мне хочется в душ и в кровать. Я не готова выяснять отношения сейчас, и то, что он продолжает так упорно спорить со мной, лишь выводит из себя. Не хочу ему грубить, но другого выхода не вижу. Оставлять после себя осадок и плохие воспоминания – худшее, что я могла желать для него.

Всматриваюсь в глаза Вити, взгляд опускаю к его губам, и в воспоминаниях сразу рождается картинка того, как мы целовались. В темной комнате. Пусть и чужой. Но там нам было хорошо. Мы были вдвоем. Кожа к коже в лунном свете. Страсть и желание, которые мы не контролировали. Полностью отдавались эмоциям. Действовали безрассудно, не думали о будущем.

Потому что у вас нет будущего.

У нас нет будущего, вторю внутреннему голосу.

Глядя на Витю, я вижу успешного мужчину с крепкой и любящей семьей. А я? Будет чудом, если я получу деньги и смогу сделать хотя бы половину того, что запланировала. Добиться того, чтобы у младших было все, о чем они могли пожелать. Достойное будущее – с хорошим образованием и перспективами. Чтобы никто из них себе ни в чем не отказывал. Степке всего четыре, а это значит, что еще лет четырнадцать я привязана к Зое и Жорику. И то это при условии, что они никого не возьмут еще. А они смогут. Знают мою слабость к детям и к тому, что я не смогу оставить их.

– Я тебя использовала, чтобы забыть его, – слова слетают сами. И это действует на Витю отрезвляюще. Он отталкивается от меня, убирает руки, словно теперь прикосновения ко мне его обжигают. Смотрит на меня, и во взгляде нет больше той надежды и нежности, только неверие и предательство. Как же он меня сейчас ненавидит.

– Ты врешь, – в голосе слышится боль, и мне действительно хочется забрать свои слова. Но нет. Если я начала, то доделаю это до конца. И раз мне предстоит сначала разобраться с Витей, а не с Антониной, то так тому и быть.

– Я тебя использовала. Спасибо за то, что помог забыть его. Ты в этом был хорош. Правда.

– Не смей так говорить, – неверяще качает головой и зарывается пальцами в волосы. Оттягивает те и ругается. Громко и хрипло. – Зачем ты меня отталкиваешь? Зачем ты это делаешь? Да, я дурак, что повел тебя в его квартиру. Но мы оба этого хотели, Кристаллик. Мы хотели друг друга. Нам ведь было хорошо вдвоем. Так хорошо, что я подумал…

Подумал что?

– …это все было не по-настоящему, Вить, – заканчиваю его фразу вместо него и получаю то, что и хотела. Он смотрит на меня, как на чудовище. Не знаю, кому из нас сейчас хуже, мне будто всадили нож в грудь и протолкнули рукоять до упора.

Он раскрывает губы, чтобы что-то сказать, но останавливает себя. В последний раз смотрит на меня и уходит раньше, чем я смогу передумать, все вернуть. Но проблема в том, что я не передумаю. Каждый заслуживает личное счастье. И если у меня такого нет, то это не значит, что я вправе лишать счастья других. Через пару месяцев Витя даже не вспомнит обо мне. Я стану лишь «той девушкой», на которую он будет смотреть и думать – черт, как я вообще мог подумать об отношениях с ней. И будет прав.

Через часа полтора, оказавшись дома и забравшись под одеяло, я не смогла уснуть. Осторожно вылезаю из постели, надеваю халат и проскальзываю в прихожую, из тайника достаю сигареты и прячусь с ними на веранде. Выкуриваю одну, а следом закуриваю вторую, но ее растягиваю. Смотрю на звездное небо и позволяю воспоминаниям проскользнуть в мысли. Это немного расслабляет, а также наводит тоску, а глаза вообще горят, что вот-вот заплачу. Но если у меня есть только воспоминания, то я буду пользоваться ими по полной.

– Знаешь, а ведь звезды видели так много всего. Мне интересно, а когда кто-то ругается под открытым небом, они берут попкорн или что-то такое, чтобы было интереснее наблюдать? Мне кажется, что есть какая-то звездная штучка. И интернет. У них точно есть интернет. Иначе как они разговаривают между собой и решают, кто будет падать первым.

– Кто «они»? – переспрашиваю, совершенно потеряв суть его слов. Порой Витя говорит так много, что я забываю, о чем мы вообще начали разговор. Как-то мы заговорили про предстоящие занятия, а все закончилось тем, что Витя рассказывал, какие дорогие арбузы были прошлым летом. И что ему пришлось исколесить полгорода, чтобы найти самый вкусный. Как мы к этому пришли, спросите вы? Понятия не имею!

– Звезды, Кристаллик, – вздыхает Витя обреченно. – Ты меня словно не слушала. Точно! Я тебя раскусил. Ты любовалась мной, да? Знаю, что хорош!

Смеюсь и утыкаюсь лицом в его грудь, чтобы не рассмеяться еще сильнее. Это была одна из тех ночей, когда мы стояли на остановке после моей смены и ждали автобус, а его все не было. Было относительно тепло, а небо погрязло в маленьких блестящих точках.

– Ты ведь знаешь, что падающая звезда – это и не звезда вовсе? Скорее, космическое тело, пролетающее вблизи Земли, – говорю серьезно, когда замечаю на себе сосредоточенный взгляд Вити.

– Пф… в тебе нет никакой романтики, Кристаллик, – вздыхает и обнимает меня, утыкаясь носом в мою макушку. – Хотя знаешь что?

Заставляет поднять голову и посмотреть на него.

– Что?

– Если твоя теория про эти космические тела ложная, то будем придерживаться моей. И сейчас, если ты меня все же поцелуешь, то свидетелями этого станут тысячи… тысячи звезд. И, я уверен, каждая из них будет хлопать своими острыми ладошками и визжать от радости.

– Заткнись, – смеюсь и целую его. И плевать, если по его теории за нами сейчас наблюдают звезды. Если я все же решу все закончить, хочу, чтобы у меня остались воспоминания о нас.

Обо мне и о нем.