Этот день начался как всегда – с будильника. Выключила его и уже видела несколько непрочитанных сообщений с номера, который я выучила. То, что я вчера удалила все связанное с Витей, не спасло от утренних сообщений. Их я решаю прочитать в автобусе по дороге в универ. Но на деле я меняю планы с космической скоростью. Да, я выхожу на остановке, но трусливо сбегаю, увидев у крыльца знакомую фигуру. Разворачиваюсь и захожу в подходящий автобус, а тот уже везет меня к месту работы женщины, с которой я хотела встретиться завтра. Но если выбирать между Старынкевич и Витей, то я выберу первый вариант. Перед Антониной я буду сильной и смелой, а чтобы быть такой перед Бобыркиным, мне нужно запастить смелостью. Нужно время. Хоть немного. Он упертый, и его целеустремленности и терпению можно позавидовать. Потому видеться с ним сейчас я не могу.

Называю данные и показываю пропуск, который сработал в прошлый раз, и, к моему удивлению, меня пропускают. Сказать по правде, в какой-то момент мне показалось, что Антонина прикажет меня не впускать. Но, сделай она так, я бы пошла иными путями. Младшие мне важнее, все они. А потому я бы закопала всю себя, вылила в свет грязный секрет и потащила Антонину за собой. Сделала бы все, только бы спасти тех, кого я люблю.

Прохожу мимо секретаря в кабинет. Антонина Львовна сидит за своим столом в накрахмаленной блузке, а волосы идеально уложены. На безымянном пальце блестит обручальное кольцо. Женщина разговаривает по телефону, но быстро заканчивает разговор, заметив меня. Улыбка в одно мгновение исчезает с лица.

– Я позвоню позже, сынок, – договаривает и вешает трубку раньше, чем с моих губ слетает смешок.

Сынок? Как много любви она вложила в это слово? Наверняка так же много, как и ненависти в тот короткий кивок, которым наградила меня.

– Я знаю, зачем ты пришла, но денег у меня нет. Это слишком большая сумма, и мне нужно еще время, чтобы собрать ее. – Руки сложены на столе. Кольцо в лучах осеннего солнца блестит еще ярче, словно насмехается надо мной.

– У тебя нет этого времени.

– Время есть у всех и всегда, Кристина, – то, как она называет меня по имени, режет слух. Кривлюсь и отвожу взгляд, чтобы не видеть эту женщину перед собой хотя бы несколько секунд. Мысль о том, что другая версия меня могла бы стоять здесь и называть эту женщину «мамой», сбивает с ног. В детстве я часто думала о том, какая у меня мама. Но сейчас один вид этой успешной женщины, которая когда-то выбрала себя, а не собственного ребенка, отторгает.

– У тебя нет времени. И выбора тоже. Я отнимаю их у тебя. В свое время ты сделала это со мной, а сейчас мы поменялись ролями. Либо я получаю деньги, либо все получают наш общий секрет. И, дай-ка угадаю, пострадает лишь одна из нас, – мне удается говорить спокойно. Внутри все дрожит так сильно, будто я стою в тонкой ветровке в разгар зимы. Я не солгала – терять мне нечего.

– Пострадают все, – с нажимом в голосе говорит она.

– Пострадаешь ты. А это главное, – отвожу взгляд от окна и смотрю на ту, которая все так же сидит за столом. – Мне терять нечего, мамочка.

Только сейчас она собрана и сама не сводит с меня взгляда. Пытается выглядеть спокойной и милой, но я вижу, как дергается уголок ее накрашенных губ. Идеальная картинка рушится у меня на глазах.

– Ты наверняка хочешь услышать объяснение, почему я это сделала, верно? У меня были причины, – она говорит перед тем, как я собираюсь выйти из кабинета.

Любопытство останавливает меня. Этот вопрос всегда меня мучил – почему она бросила меня? Почему первое, что я помню, это не объятия и поцелуи родной матери, а безучастные воспитатели и нескончаемый поток семей, желающий взять себе ребенка. Но не меня. И вот женщина, которая когда-то бросила меня, теперь хочет рассказать мне, почему сделала это. Верным решением будет бросить все и уйти. Ведь кто она такая, чтобы я ее слушала?! Но той маленькой девочке внутри меня хочется знать ответы. Эта правда нужна именно ей. Это она плакала по ночам, с завистью провожала других детей, которых забирали, и просила на Новый год лишь одного, чтобы мама вернулась и забрала ее.

– Нет таких причин, которые могут заставить кого-то отказаться от собственного ребенка. Их нет, – разворачиваюсь и снова смотрю на Антонину.

– Есть, Кристина. И, если ты их не видишь, значит, ты еще не выросла. В тебе сейчас говорит обида той девочки, а не женщины, в которую ты превратилась…

– Давай без этого всего, – отмахиваюсь и прошу ее заткнуться взмахом руки. Мне не хочется говорить о том, какой я стала. Особенно с ней.

– Хорошо. Тогда я расскажу, почему оставила тебя, а потом ты можешь уйти и сделать все то, что хочешь. Мне было шестнадцать, когда я забеременела. – Не могу удержаться от смешка.

Эта информация для меня не новость. Знаю, ведь возраст Антонины не тайна, и я все легко посчитала. Но это не становится объяснением ее мотивов. Она могла быть более внимательной и не допускать ошибок, ложась в постель с мужчиной. Могла попытаться хотя бы стать настоящей матерью, а не выбирать легкий путь и бросать меня одну.

– Твой отец был намного старше меня, и детей он не хотел, как и жениться на мне. Мне было шестнадцать, Кристина. В то время было все совсем иначе, и потому мы приняли решение, что я рожу, а от ребенка напишу отказ.

– И так вы и поступили. Умницы. Но вы не подумали о ребенке. Он не виноват в том, что ты раздвинула ноги, залетела, а потом у тебя не хватило смелости взять на себя ответственность. Я – твоя ошибка, мамочка. И вот она я, стою перед тобой, а у тебя ведь ничего не екает внутри, да? Ты любишь своего пасынка. Даже свою долбаную кошку больше, чем девочку, которую родила и забыла. Боже, да ты будешь любить ту приемную девчонку, которую хочешь удочерить, больше меня.

– Мне было шестнадцать…

Когда мне было шестнадцать, я занималась воспитанием младших, подрабатывала раздачей листовок и подметала школьный двор перед началом занятий, чтобы подзаработать.

– Прекрати прикрываться возрастом! – впервые повышаю голос. Я устала от той ерунды, чуши, которую она пытается выдать за оправдание. – Ты меня не хотела. Скажи это. Обещаю, не обижусь. Вы оба меня не хотели. Вы даже не думали о том, что из-за вас пострадает ребенок.

Но она молчит. Сжимает свои накрашенные губы в тонкую линию и продолжает упираться, молчать и делать вид, словно я не сказала правду. Но я сказала именно ее. Эта женщина не хотела меня. Не хотела становиться матерью так рано. Уверена, что за все эти годы она ни разу обо мне не вспомнила. Отлично проводила свою молодость, встречалась и влюблялась, строила свою жизнь, отношения и карьеру, пока я пыталась выжить.

Я выхожу из ее кабинета без денег. Мой рюкзак пуст, а телефон разрывается от непрочитанных сообщений и неотвеченных звонков. Но с Витей я поговорю позже. Дам ему время на попытки достучаться до меня, а когда он опустит руки, он сам не захочет меня больше видеть. Примет решение сам. И оно будет верным, в этом не сомневаюсь. Да, я поступаю в духе своей любимой мамочки, но это единственный верный вариант.

До дома собираюсь добраться пешком. Не самая короткая дорога, и, скорее всего, на ногах я буду ближайшие часа два, но мне это необходимо. Проветрю голову, подумаю о том, что делать дальше. Но нужное решение приходит само собой, когда я натыкаюсь на небольшой газетный киоск. Останавливаюсь перед ним и вбиваю в поисковик название местной новостной группы, пальцы дрожат, но я пишу им. Аккаунт у меня чистый – нет ни фото, ни какой-то информации о себе. Даже имя и то не мое. Я обещаю рассказать им увлекательную историю. Раскрыть темное прошлое Антонины Старынкевич. Это будет сенсация. Новость облетит весь город, и если я не получу желаемое, то хотя бы перестану видеть улыбку эту женщины на баннерах по всему городу.

Один дождливый день сменяет другой. После занятий сбегаю в числе первых, чтобы не пересекаться с Витей, когда он приходит. А он приходит. Почти каждый день я вижу его у центральных дверей и сбегаю, трусливо накинув на плечи куртку Янины или шарфик Любы. Прячусь от него и бегу на остановку, сливаюсь с остальными и облегченно выдыхаю лишь тогда, когда возвращаюсь домой. Когда оказываюсь в кровати под теплым одеялом и в носках. Чтобы вокруг было тихо, а за окном мирно постукивали капли дождя.

Игнорирую его звонки, сообщения, которые даже боюсь читать. Отказываться от Бобыркина сложнее, чем я предполагала. Мне хочется быть рядом с ним, но это невозможно. Мы слишком разные, и будет правильнее, если все закончится именно сейчас.

Витя находит меня там, где я его не видела последние дни. Варьирую между столиками, разношу заказы и стараюсь не смотреть на парня, сидевшего на краю барной стойки. Витя не изменяет себе и все так же пьет газировку со льдом. Бармен Кеша метает между нами свои взгляды. Всякий раз, когда я останавливаюсь перед ним и забираю заказ, он пытается ухватиться за эту возможность и расспросить меня обо всем. Но у него не получается. С ним у меня выходит быть полной безэмоциональной заразой, но вот перед Бобыркиным эта маска рушится. С ним мне хочется быть настоящей.

– Милые бранятся, только тешатся. – Кеша натирает бокал, когда люди постепенно расходятся по домам, а мы приводим зал в порядок. – Он просидел здесь всю ночь. И, снимаю перед ним шляпу, отвадил от себя всех цыпочек, которые пытались повиснуть на нем. Думаю, он заслужил прощения.

– Ему не за что извиняться, Кеша.

– То есть он просидел здесь все это время лишь из-за того, что это ты напортачила? Господи боже, Борцова, да ты исчадие ада. Ну разве так можно издеваться над парнем? – ахает театрально и прикладывает руку с полотенцем к груди. – Изверг. Какой же ты изверг, а с виду такая милая девушка.

– Ему так будет лучше. И давай закроем эту тему, ладно? Не влезай туда, куда тебя не просят, – убираюсь дальше и к этому разговору возвращаюсь лишь тогда, когда Кеша хватает меня за руку и тянет на себя. Отпускает, когда я останавливаюсь рядом с ним. Прячет обе руки в карманы брюк, осматривается по сторонам и, убедившись, что нас никто не слышит и не видит, наклоняется и тихо шепчет:

– Не решай, кому и как будет легче, Борцова. Взрослые люди способны сами принимать решения за себя. Не отказывай ему в том, что он способен сделать сам. Если он пришел и просидел тут всю ночь ради тебя, то не игнорируй это. Я могу смириться с тем, что ты бываешь той еще занозой. И горжусь этим, – отстраняется и убирает с моего плеча невидимые пылинки. – Но тот парень любит эту тебя, пусть ты и бываешь… не самым приятным собеседником. И знаешь что? Цени это.

– Я не спрашивала твоего мнения, Кеша.

– А я его высказал, – он пожимает плечами и уходит раньше, чем я сказала ему еще что-то. Оставляет меня одну в темном помещении, где сияют на стенах неоновые вывески и лампы над баром. Но и те быстро гаснут. В тишине раздаются постукивания каблуков администратора, потому я спешу удалиться раньше, чем она заметила бы меня.

Перевязываю шею шарфиком, а на голову надеваю шапку. Собираюсь воткнуть наушники в уши, но меня останавливает Витя. Разворачивает и притягивает к себе. В свете уличного фонаря вижу, как сильно покраснели его глаза и, либо так падает свет, либо он на самом деле выглядит неважно. Смотрит из-подо лба на меня. Волосы взъерошены так сильно, будто он только что хорошенько причесал их пальцами. Куртка расстегнута, и ветер тормошит края светлой рубашки.

Оба молчим и смотрим друг на друга. Он крепко, но не больно, держит меня за руки. Не отпускает даже тогда, когда я предпринимаю одну безвольную попытку выбраться.

– Мы поговорим. Даже если пойдет дождь или с неба начнут падать камни, я тебя не отпущу. Поняла? – в голосе слышна злость, ярость. Он буравит меня взглядом и чуть сильнее сжимает запястья, выуживает из меня кивок. Я бессильна перед ним. И пусть вовсе не готова к этому разговору, но выстою перед Витей и докажу, что ему нужна другая девушка. Правильная. Не я.

– Поняла.

Это начало спектакля, и я сыграю роль самой последней твари, которая только может существовать в этом мире.