Ночью того же дня, когда я остаюсь наедине с собой, я первой звоню Вите, но его телефон недоступен. Корю себя за слабость. Близняшки спокойно сопят на соседних кроватях, когда мне не до сна. Я поклялась себе не залезать в интернет и ничего не смотреть про Пашу и Антонину. И пока я сдерживаю собственное обещание. Когда я думаю, что вот-вот усну, дверь тихонько приоткрывается, в комнату проскальзывает маленькая тень. Его я узнаю сразу. От Степки всегда пахнет молоком и печеньем, а без кролика в руках его нельзя представить. Он всегда засыпает только с ним, хранит игрушку, словно она самое ценное, что может быть у него.

Ничего не говоря, я придвигаюсь на кровати и позволяю Степе лечь рядом. Только ближе к стеночке, накрываю его одеялом, подталкиваю под бока, чтобы мальчишка точно не замерз. Проверяю носочки на ножках, одет он в теплую пижаму.

– Мне приснился страшный сон, Тина, – шепчет он и прижимается ко мне. Только сейчас я могу почувствовать, что его лицо влажное от слез. А голос немного дрожит. – Что тебя нет. Что мы одни. А тебя нет. Я не хочу, чтобы тебя не было. Ты ведь самая лучшая, Тина. Я так тебя люблю.

– Я всегда буду рядом с вами, Степ. Всегда-всегда. Люблю. Всех вас. Очень и очень сильно, – шепчу и целую его в макушку, крепко обняв. Он снова начинает тихо плакать, а я прижимаю его к себе и не отпускаю даже после того, как он засыпает. Этой ночью мы спим с ним вдвоем. Такое уже было, когда он появился в нашем доме и не мог спать один. Некоторое время он спал со мной, а после Толя постепенно перенимал на себя некоторые обязанности старшего брата и спал со Степой, пока тот не привык к собственной кровати. А теперь это повторялось. И все из-за того, что Зоя с Жориком слишком много и часто говорят о том, что я могу уйти. Но я не уйду. Никуда и никогда.

Уже утром, после того как младших завела в сад, а сама добралась до корпуса, я встречаю того, чей голос хотела слышать ночью. Витя сидит на той самой скамье, на которой частенько сижу я, и осматривается по сторонам, выискивает кого-то. И когда взгляд замирает на мне, то никаких сомнений не остается, кого он ждал.

– Прости, я вчера уснул. Весь день учил с сестрой ее танец и ночью спал без задних ног, – объясняется он, подойдя ко мне.

Мне же и шаг сделать в его сторону тяжело. Чувствую себя воровкой.

– Хорошо.

– Ничего хорошего, – сурово отрезает Витя и через мгновение хмурится. Прячет руки в карманы, а ветер нещадно треплет короткие волосы. – У меня острое ощущение, что я был тебе вчера нужен, ведь ты никогда не звонишь первой, но я тебя подвел. Теперь… как ты смотришь на то, чтобы прогуляться?

– У нас занятия, Вить.

– Пф… это мелочи. Они будут завтра и послезавтра, и даже на следующей неделе. От них не сбежать, но вот ты пытаешься сбежать и от своих проблем, и от меня, и ни то, ни другое мне не нравится. Потому я предлагаю нам прогуляться. Я живу тут недалеко, хотя ты и так знаешь адрес. И я умею готовить вкусный кофе, с твоим любимым сиропом, на минуточку. Знаешь, готов ради тебя даже открыть коробку своих самых нелюбимых конфет, но, уверен, тебе они понравятся. Они с орешками внутри. Много орехов. Спрятал их от сестры, и ты единственная, кому я их доверю. Ну так что? Ты в деле?

– Да. Только не нужно так много болтать. Пожалуйста.

– Нужно, если это заставляет тебя улыбаться. – И только сейчас я замечаю, что на самом деле улыбаюсь. Не широко, а немного робко. Смущенно.

⁂

Дома у Вити так же хорошо, как и в прошлый раз. Мы снова сидим на его кровати. Меня немного потряхивает. Витя списывает все на то, что перемерзла на улице, но на деле я все еще не могу отойти от встречи с Антониной. Горжусь тем, как повела себя перед ней. Что не заплакала и слова не сказала, как ждала ее все эти годы. Как хотела, чтобы мама вернулась и забрала меня. Как было больно и обидно, когда за другими детьми приходили, а я оставалась. До тех пор, пока Зоя и Жорик не выбрали меня.

Витя заставляет меня надеть свои теплые вязаные носки с Вупсенем и Пупсенем, укрывает ноги пледом и уходит на кухню, чтобы сварить кофе. Пакет с печеньем и мармеладками, которые мы купили в магазине неподалеку, покоится на стуле у рабочего стола Бобыркина. На нем почти идеальный порядок – стаканчики из-под кофе набиты ручками и карандашами. Блокноты и тетрадки свалены в небольшие стопки. Мне становится любопытно, и потому я поднимаюсь, складываю одеяло и крадусь к столу. Провожу пальцем по обложке скетчбука, найденному между рабочих тетрадей. Любопытство подталкивает меня, но я держусь. Не хочу копаться в личных вещах, а потому возвращаюсь обратно на кровать. Поджимаю ноги под себя и улыбаюсь Бобыркину, когда тот возвращается в комнату с двумя кружками. Протягивает мне ту, которая пахнет орешками, а вторую оставляет себе.

Он не заставляет меня ничего говорить. Дает мне право выбора, и я не знаю, стоит ли мне раскрыться тому, кого я почти не знаю. Хочется выговориться, рассказать самый большой секрет, но я молчу. И говорить начинает сам Витя.

Но сначала парень раскрывает пакет с мармеладками и ставит тот на кровати между нами. За окном завывает ветер, где-то там проходит день, а в этой комнате время остановилось.

– Знаешь, когда мы увиделись впервые, ты мне показалась такой высокомерной. Мне казалось, что добиться твоего внимания равносильно… покорению Эвереста. Ну не знаю. Что-то невероятное.

– Высокомерной? – переспрашиваю, сделав глоток кофе.

– Именно. Но потом, когда я видел тебя снова и снова, постепенно узнавал, то понял, как ошибаюсь. Ну вот я это сказал. Знаешь, всегда боялся признаваться тебе в этом.

– Все хорошо, Вить. В том, что я тебе показалась какой-то не такой в первую встречу, это нормально. Мы все не такие, какими выглядим на самом деле.

– Я знаю. И ты яркий тому пример! – улыбается и с довольным видом закидывает в рот мармеладку. – Потому я и влюбился в тебя. Ой, я сказал это вслух? – закрывает ладонью рот и выжидает несколько секунд, прежде чем продолжить. – А, плевать. Ты и так это знаешь. И для всех ты влюблена в меня. Очень и очень сильно.

– И я все еще не понимаю, зачем тебе все это.

– Потому что я хочу быть рядом с тобой. Пусть даже так. – Мне кажется, эти слова причиняют ему боль, но Витя не показывает этого. Беззаботно улыбается и продолжает пить кофе и закидывать в рот одну мармеладку за другой. – Мне нравится быть рядом, помогать и поддерживать тебя.

Мы говорим несколько часов. Он рассказывает мне о книгах, которые прочитал, а я слушаю. Сейчас умение Вити говорить много и ярко лишь нравится мне, а не раздражает. Он предлагает мне взять одну из его книг, но я отказываюсь. Это неправильно. Ощущение, что я краду этого хорошего мальчика из его мира, снова накатывает новой волной. И после того, как мы с ним снова немного сблизились, я начинаю говорить. Долго подыскиваю правильные слова, пока он снова расставляет книги на полке, а потом, когда Витя садится рядом со мной, ближе, чем прежде, раскрываю рот и говорю.

– Меня удочерили, когда мне было пять, – прячусь за кружкой, на дне которой плещутся остатки холодного кофе. Витя замирает, так и не поднеся зеленого мармеладного мишку ко рту.

– А что случилось с твоими родителями? Ну… настоящими? – Бобыркин полностью поворачивается ко мне. Смотрит мне в глаза, и я не сразу понимаю, что он забрал мою кружку и взял меня за руку.

Перевожу взгляд на окно. Ветер все еще бушует, но здесь холоду до нас не добраться. Сама не замечаю, как сжимаю пальцы Вити чуть крепче, словно ищу в них защиту. В нем.

– Я отказник. Когда я родилась, женщина написала отказную, и меня отправили в Дом малютки. А уже оттуда в детский дом. И там меня выбрали. Мне не очень повезло с опекунами, на самом деле. Тогда они мне показались милыми и заботливыми, но потом… мне было пять, и я не сразу поняла, что люди умеют притворяться. А они притворялись. Когда к нам приходили из опеки, они вели себя как любящие родители, а за закрытыми дверями… я не хочу даже вспоминать, что происходило.

Он обнимает меня. Чувствую, как его руки ложатся на плечи, как он их нежно поглаживает, и я неосознанно сама придвигаюсь к нему ближе. Рассказываю все, кроме того, что он сам знает ту женщину, которая родила меня. Что, я уверена, знаком с ней лично и считает прекрасной матерью. Я не готова поделиться с ним самым важным.

Мы сидим, обнявшись и прижавшись друг к другу. За окном немного темнеет, включаются фонари, но мне так не хочется уходить от него. Покидать эту комнату, за которой меня ждет жизнь, которой я не хочу. Это существование меня убивает каждым своим действием и поступком. Сама не осознаю, как целую Витю. Делаю первый шаг, и вот мои губы накрывают его, мягкие и сладкие от мармелада. Он не теряется и отвечает, со всей той нежностью и трепетом, с каким всегда относился ко мне. Но это только первые секунды. Вскоре нежность сменяется страстью, руки обнимают чуть сильнее, прижимают и не позволяют отстраниться. Витя словно не хочет меня отпускать, но дает право выбора, и я его принимаю. Мне хочется, чтобы этот вечер закончился правильно – поцелуем с тем, кто его заслужил. Комкаю пальцами его футболку, проникаю под одежду и касаюсь кожи, плавно веду по ней ладонью. Изучаю, запоминаю. Языки сплетаются, дыхание сбивается. Не помню, как оказываюсь у него на коленях, как оставляю укус на шее; едва заметный и аккуратный, но мой. Забываюсь, чувствуя его руки на бедрах; как он крепко сжимает их, в кожу впиваясь пальцами.

Я уверена, мы бы зашли дальше, если бы не стук входной двери. Отстраняюсь и бросаю взгляд на дверь – никто еще не зашел.

– Это Вики. Все хорошо.

– Мне пора, – я уже сбрасываю руки Вити с себя, поправляю одежду. Щеки горят, как и губы. Собираю вещи и сбрасываю носки, открываю дверь и натыкаюсь на пару любопытных глаз. Вики стоит с розовым рюкзаком в руках и с шаловливой улыбкой наблюдает за мной, а потом и за Витей, который выходит следом.

– Ой, привет, Кристина. А чем вы там занимались? – она ставит рюкзак на пол, а руки заводит назад.

– Привет.

– Любопытной Варваре…

– Я уже не маленькая, Витя. И знаю, чем взрослые вроде вас занимаются за закрытыми дверями. Но маме я ничего не скажу. Если ты… купишь мне что-то.

– Договорились, – он вздыхает, а я нервничаю. И, словно пытаясь меня успокоить, Витя поднимает руку и кончиками пальцев проводит вдоль позвоночника, заставляя все тело испытать дрожь. Вики уходит, а мы вдвоем остаемся в прихожей. Наспех одеваюсь, но не чувствую, что совершила ошибку. Напротив, за спиной словно вырастают крылья, и теперь я хочу целовать Бобыркина снова и снова. Проклятье какое-то. Это ведь Витя!

Он обнимает меня на прощание и просит написать, как приеду домой. И я знаю, что напишу. Смотрю в его глаза и чувствую, что он говорит это не просто из-за приличия, а потому что волнуется. На самом деле. Из-за меня.

На улице холодный ветер бьет по лицу, пытается отрезвить меня. Но ничего не выходит. Этот осенний день становится одним из моих любимых. В автобусе открываю сумку и нахожу носки. Вупсень и Пупсень смотрят на меня с легким осуждением, а я улыбаюсь. Неосознанно. И от этих эмоций, живых и настоящих, мне впервые спокойно и легко.