Через несколько недель, когда очередной разрыв Ланы и Валеры подтвердился, как и то, что наша Люба теперь записалась в личные репетиторы, все начинают стремительно сходить с ума. Не знаю, какая муха меня укусила, но мне пришлось в очередной раз показать зубки и высказать девочкам из команды все, что я думаю об этой ситуации. Да, несколько человек позже ушли, но… Это глупости. Мелочи жизни, как кое-кто говорит.

Кстати, о нем.

С той нашей ночной прогулки мы стали больше поддерживать образ влюбленных. Переписываемся по ночам, когда у меня все спят. Иногда говорим по телефону. Я в это время обычно курю на крыльце, а он нежится в кровати. Пересекаемся в клубе, в котором я работаю. Паша все так же не верит в искренность наших отношений и убежден, что это все блеф, но то, как играет Бобыркин, заставляет убеждаться в нашей связи даже меня. И мне страшно от того, как все может обернуться. Что я могу влюбиться в такого, как он. В хорошего. Знаю же, что у нас с ним ничего не получится. Никогда. Он должен влюбиться в приличную девочку, которая не выживает, а живет и наслаждается каждым мгновением. А это точно не я.

Я эгоистка.

Ведь отпустить от себя Бобыркина, видя, как он смотрит на меня, тоже не могу. Рядом с ним чувствую себя той самой девушкой, у которой все впереди. Которой не нужно бороться, ведь за нее это сделают другие. Той, у которой нет странных опекунов, желающих получить еще больших денег от родной матери. А та не то что разговаривать, Антонина Старынкевич меня даже знать не хочет.

Зоя и Жорик подгоняют меня каждый день. За возможность дальше жить в их доме приходится ежедневно бороться и пока… пока я исправно приношу им деньги и пытаюсь как-то связаться с матерью, они меня терпят. Но я боюсь, что может произойти, когда их доброта ко мне прекратится. Не смогу жить вдали от братьев и сестер. Они моя единственная семья. Другой у меня нет.

Вчера после очередной ночной смены Витя дождался и проводил меня до остановки. Снова обнял на прощание и, впервые за все время, позволил себе вольность – чмокнуть меня в щеку. Я замерла, не зная, как быть с ним. Будто краду будущего жениха у какой-то девочки из приличной семьи. Помню, что скромно улыбнулась Бобыркину, попрощалась и спряталась в проходящем автобусе. Всю дорогу до дома думала только о том, как это меня угораздило так вляпаться.

Сегодня же я не получила от Вити ни одного сообщения. Хотя уже половина шестого, все дела сделаны, и я почти закончила с ужином. Близняшки помогают, накрывают на стол и ждут возвращения Зойки со смены. Сегодня с нами будет только она.

– Тина, а как ты думаешь… Зоя разрешит мне остаться на ночь у подруги? – Влада нарезает хлеб и так же с любопытством поглядывает на сестру, как и я. Мира никогда не оставалась на ночь у каких-то подруг. Вот Влада сбегала пару раз из дома, но я всегда знала, где та находилась. Вижу, как рдеют ее щеки, и чуть улыбаюсь.

– Смотря какая подруга.

– Широкоплечая, – хихикает Влада, но берет себя в руки и замолкает.

– Если что, я встану на твою сторону. Помогу уговорить Зою. Если у нее будет сегодня хорошее настроение, то не будет никаких проблем, – заверяю я.

– Спасибо-спасибо, – бросается мне на шею и крепко обнимает. К нам присоединяется Влада, а за ней в комнату влетают Наташа и маленькая Оленька. Все дружно обнимаемся и смеемся, а я чувствую, что все делаю правильно. Живу ради них. И пока единственное, что у меня не получается, убедить Старынкевич встретиться со мной. Ну и заставить Витю не влюбляться в меня. Две задачи, которые я не могу решить которую неделю.

Нам удается задобрить Зою, и она отпускает Миру на ночевку. Я же получаю точный адрес, номер и полное имя подруги – Станислав Викторович Зубкин, 18 лет. И, если бы Мира не прикрепила еще фото своего зубика, я бы ее сама никуда не отпустила, а так… этот Стас жил в нашем районе и уже несколько лет щеголял хвостиком за сестрой. Хоть я и не помнила его имя, но точно знала, что парень он хороший. Уверена в нем.

Когда в доме все засыпают, я даю себе пинка и снова залезаю в интернет. Нахожу фото Антонины Старынкевич, смотрю на ее лицо и вновь задаюсь вопросом – почему же она это сделала. Что руководило ею в тот момент, когда она ушла и оставила меня. Нет, сейчас я не хочу ее ласки, не хочу крепких материнских объятий и слов любви. Я просто хочу знать, почему она выбрала себя.

Именно из-за этой женщины я сомневаюсь, смогу ли сама стать хорошей матерью. Если и смогу отважиться на собственную семью и ребенка, то лет через двадцать, когда, я надеюсь, будет собственный дом и мужчина рядом, в котором я буду полностью уверена. А пока… никаких детей, никаких отношений и чувств. Это тяжело и, если честно, страшно. Боюсь не справиться и подвести маленького человека, который будет полностью зависеть от меня.

Зоя меня будит на рассвете. Выгоняет из спальни в холодную кухню. Вздрагиваю от каждого прикосновения стоп в теплых носках к ледяной плитке. Хочется вернуться в кровать, особенно в единственный выходной. Но вместо этого я вхожу в комнату и сажусь на стул, так любезно отодвинутый для меня. Зоя возбужденно мельтешит передо мной, протирает кончиком вафельного полотенца то стол, то раковину, то собственный вспотевший лоб. В доме стоит гробовая тишина, все еще мирно спят в своих комнатах. Все, кроме нас двоих и Жорика, который на смене.

– Что-то случилось? – ерзаю на стуле и кутаюсь в халат сильнее. Хоть дом и отапливается, но в нем все еще холодно. В кровати, в которой я пыталась согреться всю ночь и из которой меня так беспардонно выдернули, нравилось мне сильнее.

– Собирайся.

– Куда? – остается только догадываться, что задумала эта женщина.

– Поедешь к матери своей. Заставь ее поговорить с тобой. Время идет, Тинка. А ты все так и не выклянчила из нее деньги.

– Но я даю вам деньги. Почти каждый день.

– Их недостаточно, – прожигает меня взглядом и с характерным грохотом ставит чайник на стол, поворачивается ко мне спиной. Вроде разговор окончен, но я знаю, что мне лишь так кажется. Она ждет. Выжидает, словно кошка мышку.

– Хорошо, – соглашаюсь спустя несколько минут. За это время она успевает вскипятить воду и налить себе чай. Только себе. У меня же она даже ничего и не спрашивает. Остается только соглашаться и идти собирать вещи. Переодеваюсь в ванной, чтобы не разбудить сестру. Волосы собираю в хвостик, а глаза подвожу черным жирным карандашом. Мне нужно как-то спрятать круги от постоянных недосыпов, да и к тому же с обычным макияжем я буду чувствовать себя спокойнее. Самой собой. Надеваю шапку Вити, повязываю на шею шарфик и застегиваю куртку до горла. В ушах играет любимая песня на повторе, а я шагаю в сторону остановки с мыслью, что Зоя снова меня заставила сделать то, что хочет она, а не я. И так будет продолжаться до тех пор, пока я не уйду.

Я приезжаю в центр, брожу у здания администрации и тереблю между пальцев незажженную сигарету. Во рту появляется кисло-сладкий привкус, к горлу подкатывает тошнота, но я лишь сглатываю слюну и на ватных ногах поднимаюсь по мраморным ступеням новенькой администрации. Весь прошлый год ее приводили в порядок, это был один из проектов Старынкевич. И теперь она занялась поддержкой многодетных семей и детей из детских домов. Какая ирония. Женщина, сама оставившая ребенка на попечение государства, сейчас самостоятельно пытается помочь им.

Охране называю имя и фамилию, представляюсь Яниной Ржевской. Студенткой, у которой назначена встреча с Антониной Старынкевич. Смотрю в глаза и нагло вру про все это, при этом ничего не чувствуя, показываю студенческий пропуск. Он у нас без фото, так что это мне значительно упрощает все. Весь мой страх исчез в тот самый момент, когда я перешагнула порог администрации. Там, за дверью, осталась маленькая девочка Тина, которая надеялась на материнскую любовь. А здесь взрослая Кристина, которой и мать уже не нужна. Ей никто не нужен. Только она сама.

И младшие.

Я бреду по светлым коридорам, стены которого пестрят фотографиями, а искусственные цветы в горшках рассажены по каждым углам. Останавливаюсь у двери приемной и, не медля, приоткрываю ту, перед этим постучав. Представляюсь девушке-секретарю, и она, любезно улыбаясь, предлагает мне чай или кофе, а после проводит каких-то два метра до кабинета Антонины.

Секунда, и мы встретимся. Лицом к лицу. Любопытно, она такая же, как и на тех фото?

В кабинете слишком ярко. Белые стены и потолок, даже пол белый. В окна бьет свет. Пахнет дорогими духами и кожей. Женщина за деревянным столом что-то увлеченно читает, но, как только замечает меня, отрывается от бумаг и прячет их.

– Здравствуй, Янина. Очень рада тебя видеть, проходи. Присаживайся, – она улыбается. Сама придвигается на дорогом кожаном кресле ближе к столу, складывает на нем руки, а спину выпрямляет. Всем своим видом излучает силу и ту власть, которая мне и не снилась.

– Добрый день.

Наверняка она думала, что я оденусь иначе. В строгий костюм или деловое платье, но я пришла в том, в чем мне комфортно. Не стала изображать из себя кого-то другого, выглядеть подделкой в собственных глазах.

– Напомни, пожалуйста, на какую тему мы договаривались встретиться? А то я посмотрела по записям и ничего не нашла…

Она просит принести нам две чашки кофе. Улыбается мне, растягивая идеально накрашенные алой помадой губы.

– Это для студенческой газеты. Статья о вашей предвыборной кампании. – Ее кивок явно означает, что я могу продолжать, а потому говорю дальше. Без подготовки. Слова так и рвутся из меня. – Вы говорите, что семья для вас все. Что ваши дети – не просто часть вас, а без них вы не можете представить своей жизни. Потому и хотите помочь всем тем, кто так же, как и вы, души не чает в собственном наследии, и тем, кто оказался нежелательным ребенком и вынужден жить в Доме малютки, а после и в детском доме.

– Вы правы, Янина. Я люблю своих детей. Как и любая мать, я не могу представить себя без них.

Слова бьют по лицу, но я лишь улыбаюсь. Делаю фальшивые записи в блокноте, но все слишком неразборчиво.

– Вы осуждаете тех, кто пишет отказные от собственных детей? – ходить вокруг да около я никогда не любила, потому задаю вопрос прямо.

Антонина замолкает и задумчиво потирает переносицу. Наверняка вспоминает себя. Тот день, когда написала свою отказную от девочки. Тот день, когда отреклась от собственной дочери и перечеркнула всю ее жизнь.

– Да, – она говорит это уверенно, вздернув подбородок. – Нет таких обстоятельств, которые бы заставили меня в свое время отказаться от моих детей. Я за то, чтобы взрослые люди подходили более осознанно к решению проблем. Если вы решились на ребенка, то о нем нужно позаботиться. Это ведь ваше продолжение, ваша частичка. Маленький человек, которого вы приносите в этот мир, сам ничего не сможет. И он надеется на вас, ищет поддержку и опору. И когда вы отказываетесь от него, то он этой поддержки лишается. Остается один. Заслужил ли он это? Определенно нет! Потому я и хочу помочь всем тем, кто остался без защиты. И я помогу каждому, Янина.

Я не могу удержаться и тихо смеюсь. Легкий смешок от того, как иронично звучат ее слова. От нее. От женщины, которая сама написала отказную.

Антонина хмурится, смотрит на меня, совершенно ничего не понимая.

– Значит, вы осуждаете саму себя, Антонина Львовна. А ваша кампания не что иное как желание загладить собственный грех. – Мгновение. Ей хватает мгновения, чтобы понять, что я сказала, и то, кто я такая. Взгляд меняется, а руки, что спокойно лежали на крышке стола, вдруг напрягаются, сжимаются в кулаки. – Иронично, не правда ли?

– Чего ты хочешь?

– Денег. У каждого секрета есть своя цена, Антонина Львовна. И вам ли не знать это.

На пустой странице пишу нужные мне цифры и поворачиваю все так, что женщина их видит. Щеки алеют, как и шея. Ноздри раздуваются от быстрого и глубокого дыхания. Она в бешенстве. А я же совершенно спокойна. Кажется, что ради этого я и жила все эти годы.

– Слишком много, – женщина качает головой.

– Но даже этого недостаточно за все то, на что ты обрекла меня. Я даю тебе неделю, а после новость о том, что у такой правильной Антонины Львовны есть дочь, которую она оставила в Доме малютки, разлетится по всему городу. И я буду следить за тем, как все будут тебя осуждать.

Выдергиваю страницу из блокнота и оставляю ее на столе. Поднимаюсь и замираю лишь на пару секунд. Вглядываюсь в знакомые черты лица и на каком-то подсознательном уровне надеюсь, что эта женщина поднимется и обнимет меня. Прижмет к себе и попросит прощения за все. Но она лишь продолжает сидеть, буравить меня взглядом и желать лишь одного – чтобы я исчезла.

– Я тоже по тебе не скучала, мама, – говорю тихо, но так, чтобы она услышала каждое слово. И лишь последнее «мама» пробивает в ней какую-то брешь, и плечи мелко содрогаются. О да, Антонина Львовна, ты породила монстра.

Открываю дверь, и… мужчина, чье лицо я так внимательно рассматривала в прошлом, неожиданно встречает меня. Паша. Стоит прямо передо мной. От него пахнет лосьоном после бритья. Паша смотрит на меня, а потом переводит взгляд на женщину за моей спиной. И снова на меня. Задает мне немой вопрос, но кто я такая, чтобы на него отвечать. Мы давно с ним чужие люди. Он уверен, что я влюблена в Бобыркина, пусть так все и остается.

– Все хорошо? Мам? – он проходит в кабинет, а я, не дожидаясь ее ответа, ухожу. Молча спускаюсь по ступеням, выбегаю на крыльцо и подаю лицо холодным порывам ветра. Желтые листья кружат на пустом тротуаре, машины продолжают проезжать мимо администрации, и на одинокую девочку на ступеньках никто не обращает внимания. Жадно хватаю ртом свежий воздух. Голова немного кружится, и приходится ухватиться за перила, чтобы не упасть.

Не думаю, что мы с ней похожи. Только взгляд, в остальном мне от нее не передалось ничего. Хотела бы я узнать, кем был мой отец. Вообще он хоть в курсе, что у него есть дочь? В курсе, что девушка, с которой он переспал, родила и бросила ребенка? Я много раз задумывалась об этом, но понимала, что ответ «нет». Скорее всего, нет. Когда-нибудь я наберусь смелости и задам Антонине вопрос, терзавший меня долгое время, – кто мой отец? Мне, если честно, неинтересна история их знакомства, почему у них ничего не вышло и что вообще произошло в итоге. Мне важно другое – почему они оба меня бросили. И если мужчина, возможно, обо мне даже не знал, то она сделала все добровольно.