В работе военного журналиста все нюансы профессии выкручиваются в красную зону, на максимум. При подготовке командировки в «мирную» зону очень важно составить хотя приблизительный план, понимать, что ты едешь снимать, какой продукт будет «на выходе», кто является твоей принимающей стороной и прочее. Без этого ничего точно не получится. Но если в мирной жизни ты рискуешь в худшем случае провалить редакционное задание, то из зоны боевых действий можно в таком случае просто не вернуться.

Поэтому по мере сил, особенно на начальном этапе, я старался как можно тщательнее планировать каждую поездку, отвечая сам себе на простые вопросы из учебника по журналистике: Что? Где? Когда? Почему? Кому это выгодно? Но только вместо последнего: «Как это будет выглядеть в эфире и социальных сетях?»

Через моего знакомого монаха из Сретенского монастыря на меня вышел отец Феофан Кратиров. Этот иеромонах из Николо-Васильевского монастыря под Волновахой прошел, как и многие, непростой путь. И на его долю выпали даже пытки в застенках СБУ. Украинские спецслужбы нередко склоняли православных священников к сотрудничеству не самыми гуманными методами, а наиболее пророссийски настроенных и вовсе «увозили на подвал», как это и произошло с отцом Феофаном. Он обещал рассказать свою историю, если мы сможем довезти его в недавно освобожденный Мариуполь.

Задача по тем временам не из простых, но все же реальная, да и журналистский инстинкт поиска эксклюзива (а это был именно он) сделал свое дело. Решено: едем, остальное доберем уже на месте, тем более что уже очень хотелось лично пообщаться с Японцем, ратующим за появление военных священников в подразделениях.

В этот раз мы ехали вместе с коллегой со «СПАСа» Павлом Астаховым. Полный микроавтобус помощи военным, в этот раз на свой страх и риск поехали на нем прямо до Донецка, где уже привычно для себя остановились в «Парк Инне». На парковке нас ждал Японец. Крепкий, выше среднего, бритый налысо, с мощной шеей и руками. Стало понятно, что единоборствами этот человек увлекался не как любитель. Военные канцеляризмы вперемешку с терминами из криминалистики в разговорной речи выдавали в нем человека, давно знакомого с понятием «Система». «Проведем опрос мирных жителей», «необходимо дополнительное согласование», «необходимо выполнять распоряжения командования», а вот глаза, добрые и живые, небесно-голубые, что часто встречается у коренных дончан (у Макса-Владлена, например), говорили о том, что человек это добрый и честный. При первом знакомстве мне было достаточно посмотреть именно в глаза Японца, чтобы понять, что это «наш» человек.

Не откладывая в долгий ящик, решили сразу выдвинуться в Мариуполь. Георгиевская, 77. Так звучал адрес пыточной. Мне даже не пришлось вспоминать его, хотя между нашими съемками там и написанием книги прошло два года. Как потом выяснилось, мы с Японцем оба очень почитаем святого Великомученика Георгия Победоносца. Ну а цифра 77 мне как москвичу – родная. Таким был первый код Москвы на автомобильных номерах моего детства.

Только на въезде в Мариуполь мне стал понятен масштаб боев, который здесь происходил. Одно дело смотреть эти кадры в выпусках новостей или слушать истории непосредственных участников (Макса, например) и совсем другое – видеть все своими глазами. Весной-летом город был очень тяжелым для пребывания местом. Земля, здания, даже растения и море, казалось, впитали в себя весь ужас, с которым столкнулись мирные жители и наши военные. Местные рассказывали, что накануне активной фазы боев город под полный контроль взял располагавшийся там «Азов» (запрещенная на территории России военизированная организация, нечто вроде СС в нацистской Германии). Установили блокпосты, заняли наиболее выгодные для обороны позиции и вместо того, чтобы обеспечить эвакуацию мирных жителей, – взяли их буквально в заложники. Еще недавно граждане Украины, теперь они для «азовцев» – разменная монета, живой щит. Все равно же все понимали, что город возьмут, а мирные жители станут «москалями». Поэтому лучше всех убить, что и происходило. Снайперы издевались над несчастными людьми, перебежками добиравшимися до оставшихся в городе источников воды, где-то людей держали в заложниках, организовывая огневые точки этажом выше в разбитых многоэтажках. Каково это – бить по врагу, зная, что в нескольких метрах под ним – невинные дети, женщины, старики? Шли на штурм вместо того, чтобы просто сложить дом вместе с негодяями. Теряли людей, снова шли на штурм – и так дом за домом. Страшная боль гудела в каждом остове доме, в каждом сожженном коттедже в частном секторе. И всюду – смрад разложения. Тех из мирных, до кого можно было добраться, хоронили прямо во дворах домов. Но были и те, кто погиб под завалами. «Азов» и ВСУ гражданских не берегли. Сладковатый запах разложения и сейчас как будто висит у меня в носу, когда я вспоминаю о тех днях. Сейчас Мариуполь уже другой – оживший, залатавший раны, построивший новые кварталы красивых домов. Но тогда это была дымящаяся и кровоточащая рана. Несмотря на то что мы были в тылу, находиться там было неприятно и откровенно страшно. Невольное напряжение ощущалось и просто от взгляда в глаза мирных жителей (Благодарны ли они за такое освобождение? Все ли понимают, что по-другому было никак?) или на бродячих собак. Потому что уже тогда мы прекрасно знали, что брошенные животные в зоне боевых действий почти гарантировано становятся трупоедами. Именно поэтому, заступая на боевые позиции, военные обычно избавляются от роящихся всюду собак. Мне нередко рассказывали случаи, когда раненого бойца «добивали» не враги, а в буквально смысле зверевшие от жажды человеческой плоти животные. Жутко и жалко, но по-другому, увы, никак. Непарадный фасад войны.

С такими примерно мыслями и разговорами мы и ехали по городу в сторону одного из бывших зданий СБУ. Идем по разбитым улицам. «Не Мариуполь, а Сталинград», – пронеслось у меня тогда в голове.

– Отче, расскажите, пожалуйста, свою историю.

– Третьего марта 2015 года меня похитили сотрудники СБУ из монастыря. Я содержался здесь, в управлении на Георгиевской, 77. В течение первых трех дней ко мне применялись пытки, запрещенные методы дознания.

– Вы можете что-то из этого назвать?

– Шокером, много раз. Десятки, если не сотни раз. Битой били. Водой пытали. Пытались оказывать какое-то психологическое воздействие.

– Что от вас требовали?

– Признаться, что я работал на ФСБ, хотя такого не было. Я только помогал ополчению, разведке ополчения в частности. Я считаю, что я был прав.

– Как в итоге вы оказались на свободе?

– По обмену. Обмен был на 15 бойцов ВСУ, а они отдали меня одного.

Заходим со двора. Тем путем, которым отца Феофана завозили в здание. Он рассказывает о тех событиях просто, без ужаса, злобы или тоски, голос не дрожит. Как будто рассказывает о каких-то рутинных событиях в своей жизни. Показывает ворота, через которые машина заезжала. На них – серый металлический щит с «тризубом». Отец Феофан смотрит на него и произносит: «Теперь это уже артефакт». Заходим в здание со двора. Всюду раскрошенный и битый кирпич, в стенах – множество следов от осколков. Здесь шли тяжелейшие бои.

– Вас привезли сюда в дневное время?

– Да. В три часа меня забрали. В районе четырех-пяти были тут. Очень быстро приехали. Когда заводили, на голову была натянута шапка. Так что я ничего не видел. Мне говорили: «Так, ступеньки».

Начинаем с подвала. Всюду разбросаны различные вещи, документы. Проходим в помещение, которое, как выяснилось, служило стрелковой галереей для практической стрельбы. На полу патроны различного калибра. Больше всего – девятимиллиметровых «Люгеров». Отец Феофан показывает на одну из скамеек, раскрашенных в сине-желтый цвет.

– Вот, ее ставили у стены.

– Да, в цвет украинского флага.

– Знаете, у них прямо какая-то озабоченность синего и желтого цветов. Сначала со мной просто беседовали. Пытались психологически надавить. Потом начали бить током, битой по ногам. Прямые удары в голову, боксерские. Около часа это здесь продолжалось. Говорят: «Ты что-то принимал?» Я говорю: «Нет», говорят одному из СБУшников: «Неси черный, сейчас будем колоть». Думали, что я от этого впаду в истерику. Но я приготовился ко всему, будь что будет.

Мы проходим дальше по галерее, стараемся наступать осторожно, мало ли что тут под ногами. Отец Феофан продолжал.

– Здесь меня положили на пол, руки сковали за спиной. Положили на лицо тряпку и начали поливать водой.

– Натовский способ, американский.

– Как мне сказали, этому их научили израильтяне.

– Вы были здесь один?

– Нет. Когда меня завели, здесь еще был Андрей Соколов, москвич. Он сидел там, в той стороне, на скамейке. Андрей провел тут полгода.

Движемся дальше по галерее. На полу горы гильз, карта водоснабжения Донецкой области со всеми обозначениями. Пачки фальшивых гривен. Отец Феофан показывает пролом в углу.

– Вот место, через которое мой сокамерник пытался сбежать. Он пролез сюда и потом через вентиляционную шахту – наверх. Это была попытка побега. Вылез на улицу, посмотрел, что камер вокруг нет, и думал, что нормально убежит. А оказалось, что камера висела сверху. И его уже во дворе поймали. Его за это долго избивали.

Соседнее помещение – бывшая оружейная комната, оборудованная под камеру. Несмотря на теплую летнюю погоду, в подвале очень холодно, буквально прошибает озноб. Металлические стеллажи шириной не более полуметра использовались как нары. Отец Феофан показывает место, на котором он спал. И вдруг резко дергается и показывает на металлический ящик:

– Тут, кстати, человеческие кости лежат. Причина мне не ясна.

– Вы уверены, что это именно человеческие кости?

– Да, вот кусок черепа. Написано: «Раздолье, КЗ». Вот локтевая кость…

Тут же находим икону Христа «Господь Вседержитель»: большую, в деревянном окладе. В руках СПАСителя книга со словами на греческом языке.

– Отче, что делать с иконой?

– Ее забрать лучше. Тут ей не место.

Икону эту мы забрали и привезли в Москву. Она по сей день висит в кабинете Бориса Корчевникова – как память о тех событиях и символ надежды. Отец Феофан вдруг резко наклоняется и берет в руки противогаз.

– Такой же противогаз висел на вешалке в тире. Так тоже можно пытать. На человека надевают противогаз, перекрывают подачу воздуха. Наступает кислородное голодание, паника. Ну и человек может рассказать все, что нужно.

Отец Феофан показывает рукой на невзрачный деревянный стол.

– Вот на этом столе у нас было привилегированное место, на нем можно было отдохнуть. На стеллажах таких спать, понятно, удовольствие небольшое. Сюда доставляли всех, кого привозили из Широкино, из окрестностей Мариуполя, – всех подозреваемых. И тут было где-то плюс десять. Прохладно. Когда нас выводили на дознание, вот этот замок открывался – и сердце буквально в пятки падало. Только ключами зазвенели – сердце уже не на месте. Открывают, называют фамилию и: «Приготовиться на выход». Открывают, выходишь к стене. «Руки за спину». Если «руки за спину» – значит, готовимся к пыткам. Руки застегнули – и в тир, где уже все мероприятия и происходили.

Поднимаемся из подвала на этажи, где расположены кабинеты. Отец Феофан открывает одну из дверей.

– А вот и отдел по работе с религиозными учреждениями. Тут все что угодно можно найти: иконы, псалтырь. Собственно, это тот отдел, который занимался вербовкой националистически настроенных священников. Тех, которые потом и сдавали свою паству в СБУ и друг друга сдавали, к сожалению.

Было больно слышать о том, что и в среде священников канонической Украинской Церкви находились те, кто вот так поступал с собратьями. Пока одних пытали в подвале этажом ниже – другие спокойно заходили в этот светлый кабинет и пили чай с сотрудником в штатском. Иуда ведь тоже пришел «попить чай» в Синедрион. Таких, безусловно, не большинство. Но сам факт красноречиво говорил, насколько глубоко в душе человека может засесть то самое «политическое украинство», которое по сути своей является квазирелигией. И к какому ужасному разделению в народе и расколу в Церкви это привело. Почему-то очень живо представилась эта сцена предательства, как яркая иллюстрация духовных причин всей этой войны: брат предал брата, предал веру и память отцов. И полилась кровь. Отец Феофан показывает на огромный металлический сейф с вывороченной дверью.

– Здесь хранились все эти дела. Дела уже изъяты, ими занимаются компетентные люди. Думаю, все будет расследовано и выяснено.

Поднимаемся выше, заходим в просторный кабинет. Дверь из массива, высокие потолки, на полу разбросанные документы. Отец Феофан показывает на отверстия от пуль в стене.

– Здесь кто-то отстреливался довольно плотно, много гильз.

– Тут были позиции, видимо.

– Да. И с АГСа отстреливался кто-то.

Поднявшись на самый верх, находим флагшток с сине-желтым флагом Украины. Отец Феофан забирает на память для музея, которому планировал передать все собранные им артефакты войны. Спускаемся.

– Батюшка, что вы чувствуете спустя все эти годы, находясь в разрушенном месте, где вас пытали, где вам желали смерти, зла?

– Что справедливость наступила, восторжествовала.

– Что у вас в сердце по отношению к тем людям, которые это делали с вами?

– Да жалко их. Если человек до такого может опуститься, жалеть надо такого человека. Ненависти нет, злобы нет.

– А вы за них молитесь?

– Да. И за Харабелюша Сашу молюсь.

– Это тот, кто вас пытал?

– Да, и не только меня. Все, кто был связан с ополчением, прекрасно знают, что это за человек был. Я его простил.

В руках у меня телефон правительственной связи, лежавший на полу одного из кабинетов руководителей. Грязный, помятый, с неизменным «тризубом» – как символ окончания недолгой эпохи «незалежной власти» на этих землях. В подвале средь бела дня пытали священников и мирных жителей, а на верхних этажах в просторных кабинетах сидели лощеные и сытые офицеры СБУ и докладывали в Киев.

– Отче, у меня в руках телефон правительственной связи с Киевом. Хотите что-нибудь сказать?

– Нет, нет. Восемь лет говорилось. Они не слышали. Теперь тем более не услышат.

– Хорошо, пойдемте.

– Дождик, красота! Жизнь!

Отец Феофан как-то очень по-детски подбежал к окну. Действительно, в тот момент, когда мы выходили из здания, с неба начали падать крупные теплые капли.

– Отче, а вы верите, что в итоге все будет хорошо?

– Я уверен. Абсолютно уверен. Я знаю, что все будет хорошо.

– А почему?

– Потому что русская цивилизация – это лучшее, что было в истории человечества. И сейчас она входит в свой фавор, в зенит своего развития.

Так мы и вышли из некогда страшного и зловещего, а теперь уже пустого здания СБУ на Георгиевской, 77. Под теплым дождем, с иконой Господа Вседержителя, держащего в руках Евангелие, написанное на греческом языке. Языке предков отца Феофана и многих других дончан, приехавших на эти земли от гонений в Османской империи и основавших прекрасный Мариуполь – город Марии, город Богородицы.