Переворот на Украине, начавшийся в 2013 году и переросший в киевский майдан, я считаю первым этапом большой войны, которую мы в 2022 называли специальной военной операцией. Каким бы жалким ни оказался Янукович, он был законно избранным президентом. Какими бы прекраснодушными ни были лозунги митингующих в центре столицы оболваненных украинцев, за их спиной стояли мощнейшие кукловоды из западных спецслужб. Цель ясна – оторвать Украину от России, вывести уровень русофобии на нужный уровень и столкнуть нас.
Тогда, в 2014 году, я работал выпускающим редактором в одной из интернет-редакций RT, через меня проходил огромный объем кадров с Украины, и что-то внутри меня тогда само себе сказало: «Ну вот, началось». Сами собой вспомнились слова пожилого генерала, сказанные на лекции по геополитике: про то, что Запад сделает все возможное, чтобы территории Украины отходили к России максимально обескровленными. Вот как они решили это делать. Нашими собственными руками.
«Как так вышло?» – спросит обыватель. Снова ответ – в философии, Платоне и, конечно, богословии. Эксперты, не пользующиеся таким инструментарием, вообще ничего не могут объяснить. А вот если применить подход на основе все той же троичной системы общества по Платону, многое становится на свои места.
На территории Русского мира за XX век элиту подрубали дважды: в 1917-м и 1991 году. Но если в России на смену советской номенклатуре пришла та же самая (подчас буквально, те же люди!), но с неолиберальной прошивкой, то во всех остальных осколках империи от Прибалтики до Средней Азии доминирующим стал националистический (а значит, обязательно русофобский) дискурс. Специалисты прекрасно помнят книгу Кучмы «Украина – не Россия», насаждение абсолютно безумных антинаучных теорий о «древних украх» и многом другом. В 1917 году население этих земель, прекрасно помнившее, кто они и откуда, какого рода-племени и веры, только бы посмеялись над такими интеллектуальными поделками. Но одичавший позднесоветский и постсоветский человек оказался благодатной почвой для такого рода экспериментов. Если упростить схему, то процесс этот выстраивался следующим образом: дерусификация Малороссии и Новороссии в 20-х, резкая украинизация в 30-х, перерыв в 40-е, новый виток радикальной украинизации в 50-е (все же помнят, как Хрущев выпустил из лагерей бандеровцев?), ну и к развалу Советского Союза население УССР в значительной своей части уже носило необходимые споры ненависти к русским, чтобы они дали всходы в нужный момент.
После 91 года ключевые должности в образовании, культуре и информационной политике доставались в подавляющем большинстве случаев выходцам из западных регионов Украины. Откройте список министров образования в новое время и пробегитесь по местам рождения/проживания: Львов, Тернополь, Хмельницкий. Можно пройтись и по министрам культуры: Ровно, Житомир, Львов, Ивано-Франковск. Ни одного выходца из Одессы, Николаева, Крыма, Донецка, Луганска – это разве можно отнести к совпадению?
Как говорится, люди работали. И результатом этих трудов, вызревшим плодом, стал киевский Майдан и все последующие события вплоть до наших дней. Помню тревожное ощущение, когда каждый раз открывал заголовки новостей, помню 2 мая 2014-го – сожженных русских ребят в Одессе, помню, как сердце сжималось от радости и счастья от слов «Русская весна». «Значит, мы живы!» – думал я тогда. Но раз живы, значит, многие захотят нас добить.
Мне довелось принять участие и в «Русской весне» 2014-го. В качестве военного корреспондента снимать разбитую танковую колонну ВСУ, которая тогда выдвинулась из Мариуполя в сторону Новоазовска. Их сожгли ПТУРами прямо в степи, а наши съемки с коптера тогда облетели полмира и долгое время считались одними из лучших документальных материалов такого рода о событиях в Новороссии. Уже после начала СВО, когда коллеги-военкоры узнавали, что это были мы, жали руку и говорили: «Эпоха БПЛА началась уже тогда!» Руку надо жать не мне, а оператору и режиссеру Евгению Афанасьеву, который с помощью по нынешним меркам древнего (а тогда сверхсовременного!) «Фантома–2» смог мастерски передать атмосферу пустой степи, в которой было разбито подразделение противника.
Когда мы снимали там, я попытался взобраться на остов танка, но сопровождавшие нас ополченцы меня остановили: «Они сгорели в этом танке, это их могила, не надо по ней ходить». Донецкие мужики с автоматами говорили так о тех, кто ехал их убивать. Лично для меня этот короткий эпизод – яркое доказательство того, на чьей стороне правда в этом конфликте.
Осенью 2014 года для всех, кто жил «Русской весной» и мечтой о Новороссии, началась эпоха безвременья. Ни войны, ни мира. Санкции и постоянное удушающее давление. И две непризнанные республики, долгие восемь лет доказывавшие свое право на существование. Безвременье закончилось в феврале 22-го. Во вторую годовщину СВО я написал эссе «После безвременья»:
Для меня тот день стал окончанием безвременья. В 2014 году начались по-настоящему исторические изменения. Стало понятно, что у России есть силы бороться за выживание, за право быть независимой цивилизацией, за свой путь. В первую очередь силы духовные. Крым, восставший Донбасс – казалось, еще немного – и все изменится. Воссоединится Триединая Русь, а дальше… А дальше будет новая жизнь.
Но так сложилось, что к концу 2014 года все застопорилось, как будто кто-то бросил гаечный ключ в шестеренки. «Минск–1», «Минск–2», «партнеры», белые джипы ОБСЕ, позиционная война, обстрелы Донецка и Горловки и тихая стагнация. Донбасс и «Русская весна» из главной темы стали чем-то неудобным, в первую очередь в СМИ. Что говорить? Украина нарушает перемирие. Обстрелы, смерть. И что дальше? Когда мы что-то будем делать? Страшные и тяжелые вопросы, на которые трудно было найти ответ.
И вот в этом безвременье прошли восемь лет. Кто-то помнил и любил Донбасс, его русскую мечту, его боль чувствовалась многими, хоть, признаемся, и несколько притупленно. А кто-то пытался делать вид, что все это происходит как будто в параллельном мире или в кино. Это здесь, как сейчас говорят, «на большой земле». А как выдержали эти восемь лет жители ЛДНР – уму непостижимо.
Но 24 февраля 2022 года шестеренки истории закрутились с новой силой. Да, не так, как нам хотелось бы, особенно в первые полгода. Критически тяжелый период, «наш 41-й» завершился оставлением Херсона, в который мы обязательно вернемся, и отступлением из-под Харькова. И дальше – тяжелая, кропотливая работа, переосмысление на всех уровнях. Стратегическом, тактическом, техническом, и что важно лично для меня – информационном и идеологическом.
Государство и народ сами честно ответили себе на главные вопросы.
За что мы сражаемся? За сохранение России, за право русских называться русскими, говорить на своем языке, верить так, как верили деды и прадеды. За право других народов России, связавших свою судьбу с русским народом, сохраниться и не сгореть или расплавиться в грядущих потрясениях, которые накроют наш мир.
Что лежит в основе любого народа? Традиционные ценности. Те самые, которые есть в нашей Конституции, которые государство обязуется (на словах – уже хорошо) защищать. Латинское слово «традиция» переводится на русский как «предание» – передача чего-то от старшего поколения к младшему. В любой традиционной религии человечество происходит от Бога. Мы, православные, обращаемся к Нему «Отче наш…» – как дети обращаются к отцу с просьбой о помощи и защите. Источник нашей традиции – Бог. Любовь, Истина, Жизнь – это все Его имена. За них мы и боремся.
Я думаю, что именно это внутреннее осознание всего народа и привело к тому, что из глубины времен на поверхность вышло древнейшее боевое знамя нашего народа и по сути первый государственный флаг – стяг со СПАСом Нерукотворным. Этот образ – предельно точное изложение наших традиционных ценностей, того, за что мы сражаемся и гибнем, ради чего стоит продолжать жить: «Я есмь путь, и истина, и жизнь» (Ин. 14:6). И вот под этим стягом (а от этого существительного происходит глагол «стягивать») мы и собрались.
Против кого или против чего мы сражаемся? Ну не против наших вчерашних родственников, уж точно. Они обманулись, сознательно или нет, и стали страшным (а каким еще оружием могут быть русские люди?) оружием, направленным против собственной культуры и цивилизации. Фраза «Украина це Европа», звучавшая на майдане более десяти лет назад, – это как раз то самое заклинание самих себя на войну с братьями. В их схеме «Европа» – значит «не Россия». А «не Россия» должна подлинную Россию уничтожить, чтобы не быть разоблаченной в собственном предательстве. За этим самозаклинанием последовало духовное самоубийство, состоящее из двух этапов: форсированный отказ от родного языка (русского) и от веры – канонического православия. То, ради чего восстали Крым и Донбасс, что формирует сущность любого народа, у остальных граждан бывшей Украины вырвали с мясом.
В чьих руках находится это оружие – обманутые русские люди с вырванным сердцем (верой) и языком? Американцев? Немцев? Французов? Их правительств? Очевидно, что нет. Это оружие в руках тех, кто вообще не хотел бы видеть ни одного государства на свете, кроме собственного – единого мирового тоталитарного концлагеря. А что может заставить людей желать такого финала всей истории человечества и такой жизни для своих ближних? У меня нет другого ответа, кроме одержимости нечистыми духами.
«Наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесной» (Еф. 6,12)
Иными словами, это война не против какой-то конкретной «плоти и крови» – того или иного народа, а против идей, их источников и проводников. Идей откровенно человеконенавистнических и богоборческих. И войну эту вполне можно считать религиозной. Потому что мы боремся за право жить и верить. А против нас стоят те, кто давно не верит ни во что и весь мир хотел бы ввергнуть в то же состояние. Собственно, эта расстановка сил лично мне и позволяет быть уверенным в том, что мы победим. Просто мы на правильной стороне. Если мы с Богом, а против нас весь мир, то мы все равно в большинстве, причем подавляющем. И какими бы ни были последствия того шага для нас всех, я ни о чем не жалею, потому что он был правильным. И я счастлив и горд жить в это страшное время.
И вот, перечитав это эссе, могу с уверенностью сказать: лучше жить в страшное время, чем в эпоху безвременья.