Я должна получать удовольствие от происходящего. Должна радоваться, что мой план нарядить Китти в черное сработал. На всех дебютантках без исключения траурный цвет, к восторгу моей подопечной, ее матери и леди Китинг, которая даже прослезилась от того, с каким уважением до сих пор относятся к памяти ее покойного мужа.

Я должна наслаждаться особняком Китингов, который в этот субботний день превратился в дворец, окутанный магией и шелком. Небо чистое, ни облачка не заслоняет послеполуденное солнце, а слуги оставили окна в сад открытыми. Теплый ветерок ранней весны согревает дом. Огоньки свечей, охраняемых феями, разгораются все ярче по мере того, как садится солнце, купая комнаты в меланхоличном оранжевом свете.

Гости прогуливаются по комнатам перед концертом, перешептываясь и восхищаясь коллекцией портретов герцогов Олбани, позолоченной мебелью, обоями и залами с высокими потолками, где на самом верху свили гнезда ясеневые гномы и крошечные воздушные эльфы.

Я должна радоваться, что прожила еще одну главу в этом романе.

Однако сегодня мне не до этого.

Ведь у меня есть миссия. Более того, я выполняю ее прямо сейчас.

Можно было бы сказать, что я не добилась никакого прогресса, но это было бы, во‑первых, нечестно, во‑вторых, несправедливо. Из двухсот гостей я уже опросила более пятидесяти, непреднамеренно (и втайне от говорящих) раскрывая их ложь, полуправду и секреты.

На протяжении всего дня Этель избегала меня, улыбаясь, но держась на расстоянии, так что у меня еще не было возможности подтвердить свою гипотезу. Пока. Но я ее поймаю и выведу на чистую воду. Или же найду «настоящего убийцу», подтвердив теорию Сэмюэля.

К слову, о последнем: на этот раз уже я избегаю его.

Я знаю, что не смогу делать это бесконечно. Ведь мы вдвоем исполняем первое музыкальное произведение, открывающее сегодняшний концерт.

Мы почти не репетировали, но мне все равно. Разумеется, мы с Китти приезжали в дом Китингов каждый день на этой неделе. Мы с Сэмюэлем пару раз сыграли сюиту Баха под пристальным надзором баронессы. Тем временем Китти должна была разыгрывать свои романтические сцены с Джорджем, а я – быть ее наперсницей.

Это стало моим единственным утешением. Теперь, когда я примирилась с персонажем Китти и знаю, что ее ожоги и желание поспать подольше – это последствия тайного героизма в преступном мире, ее общение с герцогом меня просто умиляет.

На самом деле теперь я считаю, что это он не заслуживает ее.

Разумеется, я не могу судить беспристрастно. Мужские персонажи успели разочаровать меня как по сюжету истории, так и вне его.

Мои подруги Элис и Джиллиан обвинили бы меня в том, что я слишком цинична. И да, на этот раз я признаю это без колебаний.

Я цинична, потому что думала, что у нас с Сэмюэлем было нечто настоящее. Особая связь, взаимопонимание, бешеная химия. Наш с ним поцелуй стал… Словом, лучшим из всех, что у меня когда-либо были. Наше с ним вечное противостояние заставляет мою кровь вскипать (на этот раз в хорошем смысле), а мои глаза продолжают искать его (хотя я уже сто раз пообещала себе этого не делать).

Я ненавижу себя за то, что втрескалась в него, как идиотка, а он не хочет иметь со мной ничего общего.

Мне не стоило расслабляться, разве не я сама говорила себе в начале сезона: «в этом романе нет места для новой любовной линии, и уж точно не для той, где я в главной роли».

Спасибо тебе, Лаура из прошлого. Очевидно, что ты была умнее, чем твой двойник из настоящего. В этом мире я совсем отупела.

– Лавиния, дорогая, пора! Займи свое место у рояля, да побыстрее! Лорд Хаскелл ждет.

У меня сжимается желудок.

Может быть, причина моей интеллектуальной деградации не в этом романе. А все дело в заклятом враге каждой девушки: (безответной) любви.

Гости занимают свои места в креслах просторного салона, а я медленно иду к роялю.

В первом ряду сидит граф Седдон рядом с королевой Шарлоттой, которая играет со своим маленьким Меркурием II на коленях. По другую сторону от королевы расположилась Китти, которая будет выступать после нас, и Джон Китинг, который будет аккомпанировать ей на скрипке. Китти что-то говорит, и королева смеется. Чуть позади Этель Седдон щурится, глядя на соседей впереди, а Пэтти Макдональд обмахивается веером – ее щеки раскраснелись от нервного напряжения, а глаза прикованы к ряду кресел перед ней.

Сверху пролетают феи и рассыпают свою золотую пыль над зрителями, подсвечивая драгоценные камни на головных уборах, черный атлас нарядов дам и темный бархат лацканов у мужчин.

Леди Реммингтон была права, Сэмюэль уже ожидает меня со своей скрипкой в руке. Он наблюдает за мной с той же дистанции, что и в первый день нашего знакомства. Я игнорирую его, как и тогда, но это, конечно, ложь, потому что в глубине души я все равно осознаю его присутствие. Когда подхожу, когда сажусь на табурет, когда кладу ненужную мне партитуру на нотную подставку.

Он поднимает скрипку, и я думаю о тех трех точках на его коже. Я мгновенно напрягаюсь, пытаюсь успокоиться и ругаю себя, когда у меня ничего не получается.

Я всегда всем говорю, что я умная, но теперь это не совсем так. Во мне словно поселилась вторая личность. И теперь я умная и одновременно безмозглая, как последняя идиотка.

В конце концов, мне семнадцать лет, и я влюблена.

– Готова?

Я решительно киваю. Я хорошо играю на пианино. Это то, в чем я уверена так же, как в положении планет, годах коронаций английских монархов или спряжении неправильных глаголов.

Мне просто нужно сосредоточиться и отпустить себя. Нажимать на клавиши по порядку. Позволить звуку окутать все вокруг – пусть он утянет меня за собой так же, как это происходит в моем мире. Неважно, где я нахожусь – в своей комнате, в классе консерватории или в особняке тысяча восемьсот тринадцатого года. Музыка неизменна, и она моя.

Гости замолкают, и мы с Сэмюэлем начинаем играть. И хотя с технической точки зрения эта сюита совершенна, я скучаю по нашему импровизированному Cruel Summer. По этим быстрым, неуловимым нотам, по резким сменам ритма, по текстам песен в моей голове, когда мы вступали друг с другом в музыкальный бой.

Сюита заканчивается, и все аплодируют, включая королеву. Китти делает это так быстро и с таким энтузиазмом, что наблюдать за ней просто уморительно. Джон ободряюще улыбается нам. Пэтти делает жест веером, что на тайном языке эпохи означает поздравление. Этель поднимает два пальца на уровне груди и несколько раз переплетает их вместе и разъединяет (да, Этель, ты видела, как мы целовались, хватит уже).

Сэмюэль протягивает руку в мою сторону, и я понимаю, что все еще сижу на табурете. Я встаю рядом с ним, и мы оба грациозно кланяемся. Это просто фарс, потому что я настолько зажата, что меня можно переломить пополам, как сухую ветку.

Я чувствую, как рука Сэмюэля берет мою, и он провожает меня во второй ряд. На мне черные перчатки до локтей, и все же я чувствую, как пылает моя кожа от его прикосновений. Электрический ток (откуда? из его тела или из моего?) пробегает по нашим соединенным пальцам.

Мы садимся на единственные два свободных места справа от Пэтти, которая сразу же начинает щебетать нам комплименты своим высоким сладким голоском. Слева от нее Этель откидывается на стуле и тоже повторяет те же слова, хотя ее тон на контрасте звучит язвительно и фальшиво.

Китти и Джон встают. Они следующие.

Джон играет не так хорошо, как Сэмюэль, но он и не главная звезда этого выступления, так что это не имеет значения. Кэтрин Реммингтон притягивает всеобщее внимание, едва ей стоит начать петь.

Ее голос чистый и яркий. Никто не ожидал, что в нем есть сила, скрытая под детским энтузиазмом и искренней невинностью, которую она всегда излучает.

Я поворачиваю голову в сторону Джорджа. Я точно знаю, где он, даже если до сих пор не искала его. Он стоит, прислонившись к стене, так как не захотел садиться рядом с матерью. Он решил остаться стоять в стороне, как статуя, чтобы иметь привилегированный обзор во время выступления Китти.

Когда он смотрит на нее, в его глазах нескрываемый блеск.

Как же я им завидую. Будьте прокляты книги, которые заставляют верить в счастливые (и нереальные) финалы.

– А говорила, что больше не пускаешь на него слюни.

Сэмюэль сказал это тихо, очень тихо, так что, к счастью, я была единственной, кто его слышал.

– Да, и я не лгала, – отвечаю я шепотом. Осторожно достаю из кармана платья уголок зеркала и показываю ему. – На случай, если ты мне не веришь, – я делаю паузу, – балбес.

Я поворачиваю голову вперед, чтобы насладиться песней.

Китти выбрала старую композицию, странную для этой эпохи перехода между классицизмом и романтизмом. Greensleeves[11] звучит как что-то далекое, но не менее трогательное. Это песня о неразделенной любви. Когда она доходит до куплета «If you intend thus to disdain, It does the more enrapture me»[12], я не могу не почувствовать, как сжимается сердце.

Затем я замечаю кое-что слева от себя. Пэтти размахивает перед лицом раскрытым веером так быстро и сильно, что ее парфюм с ароматом роз и цитронеллы доносится до меня. Я бросаю на нее взгляд украдкой и понимаю, что таким образом она пытается остудить свои горящие щеки.

А также скрыть одинокую слезу, скользящую по ним.

«Если мудрец указывает на луну, то дурак смотрит на палец». Так любит говорить моя бабушка (перед тем как неизменно придремать во время сиесты).

Вместо того чтобы сосредоточиться на Пэтти, я следую за направлением ее взгляда и нахожу Джона Китинга. Он все еще играет, его взгляд прикован к струнам скрипки. Леди Китинг рассказала нам, что этот инструмент (который выглядит довольно странно) он унаследовал от отца, когда тот умер. Сама скрипка сделана из белого дерева и лунного камня, с блекло-серым смычком.

Джон поднимает взгляд от струн и переводит его в мою сторону.

Я вздрагиваю. Вот только этим испепеляющим, почти голодным взглядом смотрит он не на меня, а на девушку, сидящую рядом.

Пыльца фей падает на инструмент и подсвечивает переливающийся камень, из которого он сделан. Из-за этого скрипка становится похожа на полную луну, а серый смычок – на вытянутое облако, которое снова и снова пытается ее скрыть.

Это тот же образ ночного неба в Ист-Энде. Тот же знак Гарден.

О.

О-о-о-о-о-о-о-о-о-о.

О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о.

Поддавшись импульсу, я протягиваю руку и крепко хватаю Сэмюэля. Он опускает взгляд и удивленно смотрит на наши соединенные пальцы. К счастью, он никак не реагирует, кроме того, что напрягается еще больше.

Я наклоняюсь в его сторону, стараясь не выдавать, что я только что обнаружила. Или по крайней мере о чем догадалась.

– Будь рядом со мной, – прошу я.

– Напоминаю, что именно ты сегодня весь день избегала меня, леди Снейк.

– Не будь злопамятным, лорд «не целуй меня больше», – шиплю я. – Это важнее, чем ты и я. Речь идет о настоящей паре. Это касается их.

Я демонстративно смотрю сначала в сторону. На Пэтти. Затем на Джона.

Сэмюэль (умный парень) не суетится и незаметным движением кивает.

– Доказательства?

– Отсутствуют, – признаю я. – Но я их добуду.

Чертова Гарден. Ей это с рук не сойдет.

Мы с Сэмюэлем – читатели, мы привыкли развивать безумные теории обо всех персонажах, чтобы попытаться узнать правду, и у нас за плечами уже шесть ее книг, так что опыта у нас предостаточно. В конце концов мы узнаем, что к чему.

(Лучше бы нам сделать это поскорее, ведь конец уже близок.)

Песня заканчивается, и вся зала взрывается аплодисментами. Маленькая собачка королевы лает. Китти и Джон берутся за руки и кланяются. Они дарят друг другу нежные улыбки.

Если бы Джон Китинг не погиб в конце истории, чтобы защитить своего брата, он бы стал ее деверем.

За эту нить я не могу ухватиться. Может, я ошибаюсь? Может, они с Пэтти тайно вместе, но не являются убийцами? Или это все дело только лишь ее рук?

Это кажется маловероятным: Пэтти бедная, без денег и связей. Как она могла в одиночку осуществить целый план покушений? Может, она объединилась с Этель и они вдвоем хотят убить Джорджа и Китти?

Одна – из жажды власти. Другая – из-за любви.

Я могу продолжать строить теории всю ночь. Но у меня недостаточно информации. И, как отметил Сэмюэль, доказательств тоже нет.

Музыкальные номера следуют один за другим. Джон и Пэтти не делают никаких подозрительных движений. Каждый сидит на своем месте, внимательно слушая музыку. Никто не заподозрит, что у них злые намерения. Он воспитанный, вежливый и любит свою семью. Она – милая и глупая, и его семья ее презирает.

Неужели я снова ошибаюсь?

Я чувствую разочарование, и на этот раз уже не только из-за парня, сидящего рядом. Его плечо и мое соприкасаются, особенно когда он наклоняется ко мне во время четвертого музыкального выступления.

– Леди Снейк, – шепчет мне на ухо Сэмюэль, – тебе не кажется, что Китти выглядит… странно?

Я внимательно смотрю на то единственное, что могу разглядеть со своего места: на тыльную часть ее шеи.

– Что ты имеешь в виду?

– Она слишком тихая.

– Она и должна быть такой. Мы же на концерте.

– Я не знаю. – Сэмюэль прищуривается. – Я волнуюсь.

– Да? А не ты ли говорил, что больше не влюблен в нее?

– Да, и я не лгал. – Сэмюэль тянется ко мне в карман и слегка вытаскивает зеркальце. – На случай, если ты мне не веришь, – он делает паузу, – балбеска.

Я слабо улыбаюсь. Разумеется, я знала это, но мне нравится действовать ему на нервы (а очередное подтверждение успокаивает меня, не буду врать).

– Я серьезно, – настаивает он. – С ней что-то не так. У меня нехорошее предчувствие.

Правда, Китти сидит очень спокойно и тихо; это на нее не похоже. И теперь, когда я присмотрелась повнимательнее, мне стали видны странные красные пятна на ее шее.

Я также слышу ее учащенное дыхание, как будто ей тяжело дышать. И проблема не в корсете, как было в моем случае, потому что я, как обычно, помогала ей одеться перед отъездом из Лондона, и все было в порядке.

Я наклоняюсь вперед и принюхиваюсь. Пахнет духами. Вся комната пропитана цветочным ароматом дамского парфюма. У Пэтти он самый насыщенный.

Только под всем этим я различаю запах чего-то другого.

Она пахнет апельсинами.

Тот самый фрукт, на который у Кэтрин Реммингтон аллергия.

Я поворачиваюсь к Сэмюэлю и дергаю его за рукав, чтобы он наклонился и я смогла сказать ему на ухо:

– У тебя есть с собой что-нибудь от аллергии, лорд Скляночник?

Он хмурится. Я почти слышу, как шестеренки в его голове вращаются на полной скорости.

Проворно расстегнув пару пуговиц, он мгновенно просовывает руку внутрь жилета и вытаскивает один пузырек, затем убирает его обратно и тянется за другим. Я бросаю взгляд в сторону Китти. О боже. Ее правое ухо начинает распухать.

Сэмюэль берет мою руку и вкладывает в нее маленький стеклянный фиал. Жидкость внутри прозрачная. Догадываюсь, что это белый шалфей, слюна наяд и ромашка – волшебный эликсир от аллергических реакций (вспомним, что Сэмюэль в этом мире такой же гик, как и я).

Отлично. А теперь как мне передать его Китти, не вызывая подозрений и не насторожив убийцу?

А. Я знаю кое-кого настолько услужливого, что он послушается меня без колебаний, особенно если это будет связано с девушкой его мечты.

– Лорд Китинг, – зову я шепотом. Мне приходится наклониться над коленями Сэмюэля (который явно злится, услышав, к кому я обращаюсь) и пару раз шикнуть, чтобы заставить герцога взглянуть на меня, – не могли бы вы подойти сюда на минутку?

Он подходит с элегантностью и вежливостью, ожидаемой от джентльмена (да благословит их всех Господь).

– Да, мисс Лабби?

– Вы не могли бы принести мисс Реммингтон немного воды? После такого великолепного исполнения песни у нее, наверное, пересохло в горле, вы не думаете?

Джордж кидается исполнять быстрее, чем Тод после того, как я поцеловала его. Меньше чем через минуту он возвращается с изящным золотым кубком. Он хочет вручить его Китти, но Сэмюэль успевает выхватить его у него из рук, как только тот проходит мимо нас.

– Мисс Лабби тоже выпьет воды.

– Сэм, что за?..

– У нее тоже пересохло в горле.

– Но она ведь не пела!

– Спасибо, лорд Хаскелл, вы – сама любезность во плоти!

Я откупориваю флакон и кладу его в углубление ладони, пока он с кривой ухмылкой протягивает мне кубок.

– Знаете, вы не первая женщина, которая так меня описывает, – бормочет он.

Я беру бокал и делаю вид, что пью, хотя на самом деле выливаю в него содержимое склянки. Затем я протягиваю руку и касаюсь правого плеча Китти.

– Возьми, подруга, выпей, – шепчу я. – Разве у тебя не пересохло горло?

Китти оборачивается. Ее лицо все раскраснелось, она едва может дышать.

Она даже не отвечает, просто выхватывает у меня бокал и выпивает содержимое одним глотком.

Гарден описывала в романе нервное состояние Китти после пения. Ощущение, что ее кожа горит, сердце бешено колотится и она с трудом может вдохнуть. Бедная девушка думала, что это из-за Джорджа, который увлеченно наблюдал за ней, пока она пела.

Неужели Китти была первой во вселенной, кто принял анафилактический шок за прилив желания?

– Спасибо тебе, – тихо говорит она, поворачиваясь ко мне. – Как ты узнала, что мне это необходимо, Лала? Ты – лучшая.

Что касается спасения дам эпохи Регентства, то, пожалуй, да, она права.

Я отвечаю вынужденной улыбкой и беру обратно золотой кубок, который она мне протягивает. От меня не ускользнуло, как напрягся Джон, сидящий рядом с ней. Я также замечаю озадаченное выражение лица Пэтти, когда я снова облокачиваюсь на спинку своего кресла.

Однако стоит мне повернуться к ней, на ее лице вновь та же нежная, мягкая улыбка, которая ей так свойственна.

– Мисс Реммингтон мучила жажда?

– Похоже, что да, – отвечаю я шепотом. – Тебя тоже?

– О нет. Я выпила немного…

– Сока, может быть?

Она обмахивает себя веером.

– Да, кажется, да.

– Апельсинового? – Она кивает. – Ты ведь не дала его выпить Китти? – Я наклоняюсь к ней с понимающей улыбкой. – Между нами говоря, он ей противопоказан. Вызывает много газов, понимаешь?

– Правда? – Она очаровательно округляет губы в форме буквы «о». – Я и не подозревала.

Как по команде, мы обе поворачиваемся вперед; очередное выступление только что закончилось. Публика с энтузиазмом аплодирует Джульет Чедберн. Некоторые из гостей перемещаются и болтают между собой до следующей песни. Я пользуюсь случаем и быстро достаю из кармана зеркальце, скрещиваю ноги под платьем и использую свою черную юбку как щит, чтобы подглядывать за отражением своей соседки.

Двойник Пэтти на зеркальной поверхности четко произносит фразу:

«Я знала это с первого бала, Джон сообщил мне об этом, когда мы вместе вырывали клык виверны».

Черт. Это правда. Я сама заявила про апельсины при нем, чтобы скрыть подозрения, пока проверяла, не отравлена ли еда Китти.

А насчет второго утверждения… Так вот как они его добыли? Судя по всему, они извлекли клык уже после того, как Джордж, Китти, Сэмюэль и я посетили конюшню. Джон ведь сам предупредил брата о нахождении там этого существа. Он хотел убить Джорджа таким образом, загнав в ловушку, или просто обеспечивал себе свободный путь руками брата, который вырубил охранников?

В любом случае клык виверны был тем самым оружием, которым на днях орудовал убийца в Ист-Энде. Это мог быть любой из них.

«От него пахло так же, как от вас. Очень хорошо. Духами богатой женщины».

Нет. Это была она.

Я убрала зеркало и озадаченно уставилась на Пэтти.

Она только что (сделала вид, что) расстроилась из-за язвительного комментария Этель, и та в данный момент как раз смеется над ее (кажущейся) наивностью.

Патриция Макдональд оказалась отличной лгуньей.

Я восхищаюсь ею за то, как ей удалось провести меня. И ненавижу за то, что у нее это так хорошо получалось. Я боюсь ее за то, на что еще она может быть способна.

Она казалась такой же глупой и простодушной, как Китти, и я не думала, что кто-то настолько недалекий может быть убийцей. Предрассудки заставили меня списать ее со счетов почти сразу же. Если бы я была более осторожна…

Я была идиоткой.

Я чувствую, как рука Сэмюэля скользит по моим пальцам, которые все еще держат бокал.

– Миледи, – шепчет он, – ты помнишь, что следует за двенадцатой композицией?

– За двенадцатой? – Я хмурюсь. – Нет ниче…

Тринадцатой композиции в этом концерте нет. Но кое-что все же происходит, когда музыка заканчивается.

– Ты боишься?

– Почему я должна бояться?

– Потому что ты сидишь рядом со смертью.

Я качаю головой.

– Смерть меня не пугает, только темнота, – напоминаю я ему, а затем опускаю бокал. – Ты прав, время пришло.

Он кивает и встает, чтобы подойти к Джорджу. Затем говорит ему что-то на ухо. Тот кивает, и они вместе уходят. Королева поворачивает голову через плечо и делает незаметный жест в адрес леди Китинг в третьем ряду.

Сидящий рядом с королевой граф Седдон морщится.

Три почти одинаковые сестры выходят вперед, чтобы сыграть следующее произведение. Я так нервничаю, что не слышу ни эту песню, ни остальные. О том, что все почти закончилось, я узнаю только потому, что в начале 11-й фортепианной сонаты Моцарта Сэмюэль снова возвращается и садится рядом со мной.

Я опускаю голову и смотрю вниз на свою руку в черной перчатке, покоящуюся на черной юбке. Мне хочется взять его за руку.

Мои пальцы горят. Я распрямляю их и стискиваю обратно на коленях, но это не помогает.

Тут в поле зрения появляется перчатка. Она белого цвета. Хотя их и не видно, я знаю, что под ней скрываются две родинки. Как от укуса змеи.

Его пальцы проскальзывают между моими, пока не обхватывают костяшки. Наши ладони, переплетенные вместе, похожи на клавиши пианино.

– Прости, – шепчет Сэмюэль.

– За что?

– Я ушел, хотя ты просила меня остаться с тобой.

Я поднимаю голову и смотрю на исполнителей, хотя на самом деле мое внимание принадлежит совсем не им.

– Тебе придется сделать это снова, – отвечаю я очень тихо. – Ты знаешь, что последует дальше.

– Знаю.

– Я должна остаться с ней. Ты должен присматривать за ним.

– Ты думаешь, они могут попробовать избавиться от?..

– Они уже попытались с ней, – обрываю я его. – Дом полон гостей. Вечеринка продлится до утра. Везде будет царить хаос. Возможности преумножатся. Не спускай с него глаз.

– Да, миледи.

Его пальцы сжимают мои, и по всему моему телу растекается тепло.

– Ты все еще злишься на меня за то, о чем я попросил прошлой ночью?

Я отрицательно качаю головой. Сэмюэль тянется к зеркальцу в моем кармане и проверяет, не изменилось ли его отражение.

– А оно работает, если не говорить вслух?

– Я не знаю. Но я также не знаю, злюсь ли я на тебя или на саму себя за то, что ты заставил меня чувствовать, так что это не имеет никакого значения.

Сэмюэль возвращает зеркало на место. Его поверхность не заблестела.