Через час мы уже едем обратно в Лондон. В окно удаляющейся кареты все еще можно увидеть фигуру Джорджа. Он единственный стоит перед домом, когда мы бросаем последний взгляд на поместье Китингов, сворачивая на главную дорогу по направлению в столицу.

Сэмюэль Хаскелл даже не вышел нас проводить. Как только мы обговорили все подготовительные меры, чтобы пройти сегодняшнюю «проклятую» главу, он, не проронив больше ни слова, удалился из комнаты.

– Лучше и быть не могло! – радуется леди Реммингтон. – Уже послезавтра вы обе вернетесь сюда вдвоем на репетицию. О, какой замечательной будет следующая суббота! Как ты думаешь, Китти, герцог сделает тебе предложение? А может, у него и не будет времени – вдруг королева решит подозвать тебя и подарить бриллиант, услышав, как ты поешь!

– Мама, я сомневаюсь, что королева сделает что-то подобное, – отвечает Китти. – Есть много других дебютанток с голосами прекраснее, чем у меня.

И тем не менее ни одна из них не сможет сравниться с Китти. Хотя я еще не слышала, как она поет, именно так все описывается в книге: не лучшее пение в плане техники, но очень захватывающее и эмоциональное.

Китти именно такая. Она никогда не допускает ошибок, потому что ее персонаж создан для того, чтобы делать и говорить только самое правильное и подходящее в каждый конкретный момент.

Что бы она сказала Сэмюэлю, будь она на моем месте часом ранее? Ах да. Что-то вроде «О, дражайший лорд Хаскелл, конечно же, мы не теряли времени даром! Вы – лучшее, что есть в этом романе, без сомнения, и единственная причина, по которой я еще не сошла с ума! Забудьте же о баронессе Ричмонд и целуйте меня, прижав к пианино, пока мы оба не лишимся чувств!»

Что ж, возможно, без последней фразы.

– Лала? – Я поворачиваюсь к ней. – С тобой все в порядке? Ты как-то… притихла. Это из-за… сама знаешь кого?

Я поднимаю брови. Она знает о Сэмюэле?

– Мой маленький мальчик, – мягко добавляет она. – Он сильно разволновался?

А, она имеет в виду Ричарда.

– Нет, думаю, он спит, – шепчу я, поправляя подол платья. Я чувствую, как дракон прижимается к моей ноге, но он почти не шевелится.

– Слава богу.

– О чем вы, дамы, там шепчетесь?

– Ни о чем, мама! Мы говорили о субботе. Какое платье мне надеть?

– О, желтое, моя дорогая! Ты слегка подрумянилась на солнце вчера во время игры в пэл-мэл, так что тебе будет очень к лицу…

– А ты как думаешь, Лала? – спрашивает Китти, проигнорировав мать. – Ты всегда попадаешь в яблочко.

Она ждет, когда я заговорю, с выражением бесконечной нежности на лице. Мне все чаще приходится напоминать себе, что ее не существует. Она всего лишь книжный персонаж, а не настоящая девушка.

Но она выглядит так реально. И у нее такие чистые, добрые глаза, что я чувствую себя как никогда грязной и несовершенной, и тем более после недавней ссоры с Сэмюэлем.

– Надень тот цвет, который тебе больше всего по душе, – говорю я. – Ты должна быть в черном.

– В черном?!

Мать и дочь сказали это одновременно, только с диаметрально противоположной интонацией.

– Не может быть! Моя дочь не наденет траурный цвет!

– Этель Седдон всегда его носит, мама, и никто ей ничего не говорит!

– Потому что она единственная наследница самого влиятельного графа при дворе. О тебе же все скажут…

– И что же они скажут, мама? Что мои манеры далеки от совершенства? Что я не сияю так, как должна? – Китти хмурится. – Джордж… Я хотела сказать, лорд Китинг сказал за завтраком, что ему неважно, будут о нем сквернословить или нет, он все равно остается герцогом. Он не перестанет быть тем, кто он есть, из-за мнения других людей. И это заставило меня задуматься.

«Китти» и «задуматься» – вот так новость.

– О чем, дорогая?

– О том, что, сколько бы люди ни шептались обо мне, отзываясь хорошо или плохо, я все равно останусь собой. Кэтрин Реммингтон – такая, какая есть, несмотря ни на что. – Она складывает руки на груди. – Слова других людей не определяют меня. Я та, кто я есть, и хочу одеваться и вести себя так, как мне хочется.

– Это похвально, малышка, – ласково произносит баронесса, – но этого недостаточно. В этом обществе чужие слова могут повлиять на твою жизнь. Хоть наша семья и благородных кровей, у тебя нет ни магии, ни той же силы, которой владеют мужчины. – Старушка отводит усталые глаза к окну. – Женщине трудно победить, если весь остальной мир ополчится против нее.

Почему мне вдруг кажется, что на самом деле этот разговор про меня?

Я чувствую, как Китти теряет боевой настрой рядом со мной. Черт, я должна что-то сделать. Если она не наденет черное, это будет отступлением от сюжета, а Сэмюэль говорил, что любая деталь, существенно меняющая историю, может привести к ее перезапуску.

Я не могу его подвести. Мне нужно, чтобы он выбрался отсюда. И я вместе с ним.

– Вы правы, баронесса, но для Китти есть способ выйти сухой из воды, – вмешиваюсь я. – Это первый концерт в особняке Китингов после смерти главы семейства. Китти могла бы заявить, что надела траурный цвет, чтобы почтить память покойного герцога. Я тоже могу надеть черный, так она не будет одинокой. И Этель Седдон наденет его, я уверена. Мы также можем предложить это Пэтти Макдональд. Леди Реммингтон, – обращаюсь я к ней, – вы могли бы написать своим подругам и представить все так, словно это была ваша идея. Намекните, что это жест уважения к почившему герцогу. Уверена, все они захотят последовать вашему примеру и одеть своих дочерей подобным образом, чтобы угодить леди Китинг. И тогда дебютанток, одетых в яркие цвета, все расценят как хвастливых глупышек. – Я делаю паузу. – Если мы все объединимся, кто посмеет нас осудить, к тому же учитывая наши столь похвальные мотивы?

Леди Реммингтон стирает выражение ужаса с лица и (злорадно) улыбается.

– Я приступлю к рассылке корреспонденции, как только мы доедем до Лондона. О, это продвинет нас в обществе еще больше!

Я чувствую, как кто-то впился в меня ногтями, и на этот раз это уже не Ричард. Китти взяла меня за руку, но не может сдержать свой энтузиазм, а потому вцепилась в меня со всей силы.

– Спасибо, Лала, ты лучшая!

– Не за что. Но, Китти, ты делаешь мне больно.

– Ой, прости! – Она отпускает меня, хихикая. – Иногда со мной такое случается: я захожу слишком далеко и причиняю другим боль, сама того не желая. Счастье, что ты всегда говоришь мне об этом! Так что я могу вовремя извиниться.

Я снова отворачиваюсь к окну. Растущие по краю дороги дубы и их тени скрывают кентавров и фей, но мне кажется, что я различаю голубые глаза, наблюдающие за мной сквозь зелень леса.

Я тоже должна была так поступить. Извиниться перед ним. Сэмюэль слишком долго был заперт здесь в одиночку. Сегодня утром у него был шанс глотнуть хоть немного свежего воздуха, на мгновение забыть о книге, а я сказала ему, что…

Боже, кто меня тянул за язык. И все только потому, что меня взбесило, как он назвал меня «всезнайкой». Я могла бы сказать ему об этом. Он бы тут же извинился. Я знаю, потому что…

Вообще-то я не знаю, но мне стоило попробовать. В последний раз, когда я доверилась ему, он не отравил меня, а залечил мои раны. Так что я могла бы рискнуть еще раз.

– Смотри, Лала, дриада!

– Где?

– Там. – Китти указывает на обочину дороги, но, очевидно, мы уже проехали то место, которое она имела в виду. – В ту ночь… Я имею в виду, что их здесь, должно быть, много.

– О да, леди Китинг и ее сын объясняли мне это сегодня утром, – включается в разговор леди Реммингтон. – В лесу, принадлежащем герцогству, их десятки. На деревьях – дриады. В колодцах – кренаи. Граф Седдон и покойный лорд Китинг не раз дискутировали на эту тему.

– Почему?

– Ведь графство Седдона граничит с этими землями, и если кренаи – добрые феи, то дриады – нет. Граф любил утверждать, что герцог сдвигал пограничные знаки, чтобы включить в свои владения больше колодцев желаний.

– Как те, о которых нам рассказывала Пэтти Макдональд, – пробормотала я. – А эти желания, высказанные в колодец, действительно исполняются?

– О, конечно же нет, – смеется баронесса. – Но порой феи могут их услышать и решить их исполнить. Однако это опасно. Никогда не стоит доверять феям. Они капризны. Их намерения никогда не ясны до конца. Они могут быть по-настоящему добрыми, а могут только такими казаться. Ты попросишь у них помощи, а они вместо того, чтобы оказать ее, преподнесут тебе отравленный подарок.

Мой мозг начинает работать со скоростью света. Если это правда, то вполне возможно, что семья Седдон хотела покончить с предыдущим герцогом. Отравить его, чтобы уладить конфликт и сохранить колодцы за собой. В конце концов, граф помешан на накоплении магии.

Однако в книге об этом ничего не сказано.

Хотя тому может быть объяснение: в этом романе саги Гарден сосредоточена на мотивах самого графа Седдона, но ничего не сообщает об остальных членах семьи. Почти ни слова не сказано о его дочери Этель. Чем она занимается? О чем думает? Чего жаждет? Единственное, что Этель дала нам понять на третьем балу, – это то, что она интересуется волшебными существами и их магией.

Могла ли Этель Седдон желать смерти отцу Джорджа, а затем и ему самому, чтобы получить контроль над большим количеством колодцев желаний? Вполне. Хотя мотив пока не слишком ясен, он имеет право на существование.

Однако зачем преследовать еще и Китти? Только потому, что она – ее главная соперница за бриллиант сезона?

Кроме Этель, кто еще может желать Китти смерти?

Кренаи… Дом Макдональдов также находится неподалеку. Пэтти рассказывала, что перед приездом в столицу она загадала желание. Что, если креная ей солгала? Что, если она не хочет навредить Китти, но ее обманывает магическое существо?

Два самых распространенных мотива для убийства – это власть и любовь. Интересно, какой из них отыгрывается в этой истории.

– Смотри, Лала, ясеневый гном! Какой он красивый! А еще говорят, что он привлекает удачу!

Кто знает. В данном случае это может быть и любовь, и власть одновременно.