Во время этой первой репетиции за нами с Хаскеллом, разумеется, будет кто-то присматривать. Не то чтобы моя репутация имела для кого-то значение (до тех пор, пока она не порочит репутацию Китти), а Сэмюэль – мужчина (перевод: в эту эпоху он может делать все, что ему заблагорассудится), но нужно поддерживать видимость приличия.

На этот раз роль шаперона выпала баронессе Ричмонд. Я подстроила так, чтобы это была именно она, а не леди Реммингтон, которая в данный момент гуляет по поместью с хозяйкой дома и Джоном. Меж ними двумя я выбрала наименьшее из зол, к тому же достопочтенная баронесса заснет, как только сядет в кресло в гостиной, а мы с Сэмюэлем не хотим посторонних ушей, пока разрабатываем план, как нам выбраться из этой книги.

Китти извинилась, что не сможет поприсутствовать, и спросила, не возражаю ли я, если она останется в своей комнате до нашего отъезда в Лондон. Разумеется, я заверила ее, что нет никаких проблем. Во-первых, потому, что мне действительно абсолютно все равно. А во‑вторых, это реплика, которую мне предписано было сказать.

Сегодня в полдень Китти ожидает сцена с бедным Ричардом (все еще выздоравливающим) и Джорджем, который попытается извиниться перед ней, пробравшись в комнату через окно (ни то ни другое ему не удается). Так что оставим голубков в покое и будем надеяться, что они будут следовать ходу романа.

Ладно, будем молиться, чтобы они не убились за это время еще каким-нибудь нелепым способом.

– Ух ты, бабушка Китти уже уснула? – Сэмюэль спрашивает меня, заходя в гостиную и закрывая за собой дверь. – Ты тоже решила воспользоваться ладаном?

– Нет, я просто хорошо ее знаю, – бормочу я в ответ, сидя на скамейке у пианино. У окна гостиной, примерно в десяти шагах от меня, баронесса невозмутимо храпит с открытым ртом. – Моя бабушка ровно такая же. Она называет это «ослиной сиестой».

– Это еще что такое?

– Послеобеденный сон, – объясняю я. – Это испанское выражение.

– Понятно. – Сэмуэль медленно подходит. В руках у него кожаный чемоданчик, форма которого не вызывает сомнений о содержимом. – Так ты испанка?

– Нет, все остальные в моей семье – англичане. – Я прикасаюсь к клавишам, и по гостиной плывут четкие, идеальные звуки. – А ты?

– Больше, чем «Эрл Грей». К сожалению, я не могу рассказать ничего интересного о происхождении своей семьи, кроме того, что все они идиоты.

– Насколько я могу судить, ты продолжил семейную традицию.

Он хмурится, а я хихикаю.

– Ну что ж, леди Снейк, не будем терять времени. Ты уже опробовала пианино?

– Да, хотя пока не играла ничего сложного. Я ждала тебя.

– Ничего не можешь сделать без меня, да?

Боже, как же я ненавижу это его высокомерное выражение лица.

– На самом деле я не хотела, чтобы ты пропустил демонстрацию моего таланта. Вот такая я щедрая.

– Думаю, ты хотела сказать «скромная».

– Конечно, ведь я должна соответствовать своему партнеру по дуэту.

– Значит, мы заставим их попадать со стульев в субботу?

– Твои сомнения оскорбительны. Они услышат, как мы играем, и королева вручит мне бриллиант сезона.

– А, даже так.

– О да. А все дебютантки падут к твоим ногам.

– Конечно. Скрипка в этом мире – как гитара в нашем; я сыграю Wonderwall[7], и они все тут же скинут трусики.

Я начинаю хохотать. Баронесса издает отчетливый всхрап, и я закрываю рот обеими руками. Сэмюэль кивает, хотя я вижу, что он тоже пытается скрыть улыбку.

– В любом случае… Давай приступим к делу.

Он открывает футляр и достает скрипку. Она маленькая и красивая, из темного полированного дерева. Это инструмент из той эпохи, что описывается в книге, и потому он отличается от тех, которые используют в моей консерватории (идеальные, стандартные, все одинаковые), но в нем есть некая царственность. Он явно превосходит обычные скрипки.

Сэмюэль прикладывает основание инструмента к шее, упирается подбородком и, не глядя на меня, бормочет:

– Ля.

Я выдыхаю.

– Что?

– Нота. – Взгляд его голубых глаз останавливается на мне. – Чтобы настроиться.

– А, да, извини.

Я нажимаю на клавишу и жду. Он берет смычком соответствующую ноту и через секунду подтягивает струну, едва поворачивая колок[8]. Кажется, он доволен.

Он начинает играть, сначала выводит смычком только мелодию, а потом берет и аккорды. Я смотрю на него, как завороженная.

Мне всегда нравилось наблюдать, как музыкант готовит свой инструмент. Это настоящий ритуал, и для каждого исполнителя он уникален, всегда видны причуды человека. Большинство моих коллег по цеху хмурятся, сосредотачиваются или злятся (на себя, на скрипку, на песню, на меня – кто их знает). А вот с лица Сэмюэля стираются любые следы раздражения. Наоборот, оно становится мягким и спокойным. Кажется, что мир вокруг него внезапно исчезает, остается лишь он и его скрипка.

Пока он играет, я чувствую себя лишней. Притаившимся шпионом, который не может издать ни звука, чтобы его не обнаружили. Можно только смотреть, слушать, дышать. Чувствую, как мое сердце напрягается, словно одна из струн его скрипки, в беспокойном ожидании, что Сэмюэль вот-вот разрушит эту магию. Или, возможно, дернет струну так сильно, что она лопнет.

В кои-то веки я не против побыть зрителем, а не главным героем. В кои-то веки я чувствую, что могу молчать и не осуждать.

В кои-то веки…

Сэмюэль заканчивает настраивать скрипку и разминаться, снова поднимая на меня свой взгляд. И тут я понимаю, что все это время сидела, не сводя с него глаз.

– Ты меня пугаешь. Снова играешь в змею.

– О чем ты?

– Так пристально смотришь на меня своими почти желтыми глазами. Не удивлюсь, если однажды ты укусишь меня.

Я краснею и нажимаю случайную клавишу просто ради того, чтобы хоть что-то сделать.

– Ну удачи, – бормочу я, – потому что я ядовитая.

– Я уже заметил.

Почему он так улыбается? Это внезапно заставляет меня особенно ясно ощутить свое присутствие здесь. Странное покалывание пробегает по открытым участкам моей кожи, и я напрягаюсь с головы до ног.

– Ну а теперь, когда твоя скрипка и мое пианино сонастроены, – поспешно говорю я, – давай выберем песню для субботы, чтобы мы могли сосредоточиться на главном – а именно на составлении плана. Что ты хочешь сыграть?

– Что сказала леди Китинг? Ах да. «Что-нибудь легкое и непринужденное. Небольшая композиция для фортепиано и скрипки, в качестве вступления перед концертом. Ничего слишком сложного».

– Иными словами, ей неважно, что мы будем играть.

– Публика будет слишком занята мыслями о себе, своих желаниях или о королеве, сидящей в первом ряду, – говорит он. – Так почему бы нам не повеселиться?

– Что ты имеешь в виду?

Вместо ответа он занимает позицию и начинает играть. Мне требуется буквально три секунды, чтобы угадать одну из лучших песен группы Måneskin.

– Ага, значит, I wanna be your slave. Это намек, мой господин?

– Что? Конечно нет! – Мне становится смешно, когда я вижу его смущение. – Это просто очень крутая песня, вот и все.

– И ты хочешь сыграть именно ее в субботу? Кем ты себя возомнил? Думаешь, ты Марти Макфлай из «Назад в будущее»?

– Ты только представь, кто-то из зрителей возьмет ее на заметку, и рок изобретут на полтора века раньше.

– Это был бы самый глупый способ опять запустить историю сначала. Но раз уж мы решили рискнуть, то как насчет этой?

Я начинаю играть Perfect. Сэмюэль ждет, пока я дойду до припева, и только потом прерывает меня.

– Эд Ширан? Только через мой труп.

– Что тебя в нем не устраивает?

– Даже не знаю, с чего начать.

– Хорошо, ворчун. Давай поднимем градус.

Я начинаю играть Cruel Summer. Сначала меня терзают сомнения, сможет ли он мне аккомпанировать, но уже на втором куплете он, к моему удивлению, подхватывает мелодию на скрипке. Когда мы заканчиваем песню, я не могу сдержать своего энтузиазма.

– Ты тоже?!

Конечно, этот чертов роман не позволяет мне произнести вслух «свифти»[9].

– Да, – быстро отвечает Сэмюэль, как будто смущаясь. И на секунду я нахожу его очаровательным. Пока он не добавляет: – Но эту мы тоже не будем играть.

– Почему нет?

– Потому что им это слишком понравится, а учитывая твои навыки игры на пианино, мы рискуем тем, что ты действительно получишь звание бриллианта сезона.

Я широко раскрываю глаза и поворачиваюсь к нему. Как ни стараюсь, у меня не получается придумать, что на это ответить.

Однако Сэмюэль, похоже, не испытывает ничего подобного. Он хмурится, спрашивая:

– Эй, почему у тебя такое лицо?

– Я? Лицо? Какое лицо?

Хотя на самом деле я понимаю, что он имеет в виду, но мне неловко. Просто мне кажется, что мне это совсем не идет, все эти проявления счастья и возбуждения мне не свойственны.

– Как скажешь, – фыркает он. – Слушай, я предлагаю вот эту.

Как только он начинает играть Believer, по моему позвоночнику пробегает дрожь.

– Красиво, – признаю я, когда он заканчивает, – но это тоже приведет нас к проблеме: мы рискуем, что Китти влюбится в тебя.

И стоит ему открыть рот (с тем самодовольным видом, который я так ненавижу), я спешу уточнить:

– Не радуйся так. Боюсь, дело не в тебе. Это сила Imagine Dragons.

И я тут же начинаю исполнять Demons, подкрепляя свои слова. И так, песня за песней, мы устраиваем настоящий кавер-концерт, который вполне мог бы стать саундтреком к следующему сезону «Бриджертонов».

И самое ужасное, что… Мне это нравится. То есть вот это. Чувствовать себя на своем месте. И делать это с ним.

То есть я хочу сказать, ИГРАТЬ с ним. Превращать наши разногласия в музыкальную битву, которая подталкивает меня к тому, чтобы выкладываться на полную.

Однако после нескольких песен мне приходится прервать его Beggin’, иначе мы можем продолжать так весь день (перспектива заманчивая, но у нас есть книга, из которой нужно выбраться).

– Хорошо, лорд Манескин, давай начистоту: если ты накладываешь вето на мой музыкальный вкус, а я – на твой, то нам придется обратиться к классике, – заключаю я. – Как насчет Баха? Ария из сюиты ре мажор?

– Мы что, на свадьбе? Почему бы не Шопен? Восьмерка соль минор.

– Потому что тогда нам нужна виолончель, а самому Шопену исполнилось всего три года в тысяча восемьсот тринадцатом году.

– О, точно. – Он задумывается, а затем указывает на меня своим смычком. – Тогда Бетховен. Ты знаешь двадцать восьмую сонату? Она для фортепиано, но я мог бы…

– Конечно, знаю, но он сочинил ее в тысяча восемьсот пятнадцатом.

Он молчит.

– Ну тогда номер десять для скрипки, – предлагает он.

– Он закончил ее в конце тысяча восемьсот двенадцатого года. Партитура еще не успела добраться до Лондона, так что мы не могли бы знать ее. В этой эпохе новости разлетаются медленнее. Даже в мире с драконами.

Он опускает смычок и пристально смотрит на меня.

– Смышленая девочка.

– Что за тон? – Я хмурю брови. – Ты меня сейчас проверял?

– Нет. Я просто не знал. – Он откладывает скрипку и подходит к пианино. Ко мне. Очень медленно. – Ты всегда так реагируешь, когда тебе делают комплимент?

– Как?

– Принимаешь его в штыки.

– В твоем случае – да.

– Почему?

Я снова нажимаю на клавишу. Та же нота ля, которую я сыграла для него в самом начале, повисает в воздухе.

– Потому что я не могу в это до конца поверить, – признаюсь я. – Ты тоже полон яда. Если я отвечу «спасибо», ты можешь обвинить меня в том, что…

– Эй, я могу указывать на твои недостатки, которых, кстати, немало, – услышав это, я фыркаю, – и при этом признавать твои достоинства.

– Которых у меня нет.

– Еще как есть. Ты умная и талантлива в музыке. И ты это знаешь. Не строй из себя саму скромность.

– Потому что я не приторная хорошая девочка, как Китти?

– Потому что ты проницательнее и прямолинейнее всех, кого я когда-либо встречал. – Он делает паузу. – И это тоже комплимент без двойного смысла, если ты вдруг сомневаешься.

Я продолжаю смотреть на черно-белые клавиши перед собой. Я не могу поднять голову, но при этом прекрасно (и мучительно) осознаю, как близко находится Сэмюэль.

– Ну что ж, в таком случае… спасибо.

– Не за что.

– Ты тоже такой. В смысле, умный и прямолинейный. И ты очень хорошо играешь.

Я слышу, как он тихо смеется. Это странный звук, но тем не менее приятный.

– Спасибо.

– Как давно ты играешь на скрипке?

– Я даже не помню, когда начал. На скрипке играл мой отец, а потом стал и я.

– Он музыкант?

– Был им раньше.

– Он отказался от этой карьеры?

– Нет.

Мне не нужно больше ничего спрашивать, чтобы осознать.

– Мне очень жаль. Так ты поэтому выглядел тогда таким грустным?

– Когда?

– За завтраком, когда ты говорил о лорде Китинге, бывшем герцоге. – Я погладила край белой клавиши. – Мне показалось, что ты очень хорошо справляешься с ролью скорбящего персонажа, когда упоминаешь о нем. Слишком хорошо.

– Какая подозрительная. – Я краснею, потому что, по правде говоря, это прозвучало как комплимент. – Да, ты права. В предыдущих книгах, когда этот персонаж был еще жив, он чем-то напоминал мне отца.

– Думаешь, его кто-то убил? Я имею в виду не твоего отца, а покойного лорда Китинга!

– Может быть. Это твоя теория?

– Мне всегда так казалось. Хотя в романе это никак не раскрывается, но такое возможно, не думаешь? Кто-то отравил предыдущего герцога, затем его брата, а теперь пытается отравить Джорджа… И Китти! Это не может быть совпадением. Все это совершает один и тот же человек.

Краем глаза я наблюдаю за тем, как Сэмюэль кладет скрипку и смычок на фортепиано и усаживается рядом со мной на скамейку. Молча я отодвигаюсь в сторону, чтобы освободить для него место, хотя его не так чтобы очень много.

Я перевожу дыхание. Чувствую, как сердце готово выпрыгнуть у меня из груди. Слышит ли Сэмюэль, как участился мой пульс оттого, что наши предплечья вот так соприкасаются?

Его левая рука приближается к пианино, и я замечаю две родинки на тыльной стороне ладони. Они похожи на укус змеи.

– Я бы хотел узнать твое настоящее имя.

Я поворачиваюсь к нему. К счастью, на этот раз уже внимание Сэмюэля приковано к клавишам.

– Меня зовут…

Последовавшее за этим «Лаура» замирает у меня в горле. Я даже не могу пошевелить губами.

Он смотрит в сторону, и я тут же закрываю рот.

– Ты тоже не можешь его произнести, да?

– Нет, – шепчу я.

– Ясно.

Затем он нажимает на клавишу. Ту самую, которую я нажимала раньше. Долгое, продолжительное ля.

Внезапно мне в голову приходит идея. Следуя этому глупому импульсу, я протягиваю руку и касаюсь той же клавиши.

Он внезапно поворачивается ко мне, и я вижу в его глазах отблеск понимания.

– Твое имя начинается с «Л»?

Я улыбаюсь. Его взгляд впивается в мой рот. И в этот момент мой желудок решает сделать тройной кувырок.

Черт. Мне хана.

Я быстро отворачиваюсь, чтобы уставиться на пустую подставку для нот. Что мне делать? Давай, Лаура, дыши. Это легко. Мое тело постоянно делает это на автомате, так почему же сейчас ему так сложно набрать воздуха в легкие?!

Пока я пытаюсь успокоиться, Сэмюэль поворачивается к пианино. Он вдруг выглядит озабоченным. Его пальцы летают над клавиатурой, не касаясь, пока он не находит нужную ноту.

На этот раз низкая соль повисает в воздухе, плывя, как мыльный пузырь.

Когда звук полностью затихает, я перевожу на него взгляд. Он сидит в профиль, так близко ко мне, что я могу различить еще одну родинку на его коже. Маленькую, спрятанную за ухом.

Сколько их еще, которые я не обнаружила? Мне бы хотелось узнать. Я бы хотела услышать из его уст историю, которая стоит за каждой из них. Дотронуться до них. Убедиться, что это не чернила, которые стираются от прикосновения моих пальцев.

– Так твое имя, – наконец выдавливаю из себя я, – начинается с?..

Он кивает. На этот раз, когда он поворачивается ко мне, я заставляю себя быть смелее и не отвожу взгляд.

За окном только начало марта, весна еще даже не началась толком, так почему же воздух не кажется мне таким холодным? Он сжимается, согревается и уплотняется, и я задерживаю дыхание, чтобы не задохнуться.

Сэмюэль может быть совсем другим за пределами этого мира, но, как и мои, его глаза останутся прежними. Поэтому я решаю прильнуть к ним, к той глубине, которая раньше казалась неуловимой и недоступной, а теперь – заманчивой.

Он приближается ко мне, и я не отодвигаюсь. Он останавливается всего в нескольких сантиметрах от меня, и я нервно облизываю губы. Мне кажется, я могла бы нырнуть в эту синеву его глаз с головой. Да, я могла бы. Внезапно разорвать расстояние, разделяющее нас, чтобы узнать, вдруг…

– Лорд Хаскелл, мисс Лабби, правильно ли настроены ваши инструменты?

Мы оба подпрыгиваем, а Сэмюэль и вовсе едва не падает со скамьи.

В конце концов ему удается с поразительным проворством восстановить равновесие и поспешно встать.

– Да, баронесса, конечно, да, – спешит оправдаться он, – мы просто…

– Репетировали песню, не так ли? – Я не смею взглянуть на нее, но уверена, что старуха сейчас улыбается. – Так вы определились, что будете играть?

Я не могу ответить. Меня отвлекает грохот пульса в ушах.

– Арию из сюиты ре мажор, – отвечает за меня Сэмюэль.

Это звучит настолько жестко, что я не знаю, как баронесса не застыла на месте.

– О, прекрасно, – комментирует она. Внезапно в ее голосе звучит скука. Она откидывается в кресле, как кошка на солнце. – Тогда вы можете сосредоточиться на том, ради чего вы здесь. У вас есть время до нашего отъезда. По крайней мере… еще… немного…

Через минуту она снова храпит.

– Ты точно не подлила ей в напиток лауданум, леди Снейк?

– Нет, – тихо отвечаю я. – Хотя, может, и следовало бы.

Сэмюэль бросает на меня неуверенный взгляд.

– У меня с собой фляжка. Ее рот открыт. Мне стоит это сделать?

Я изображаю ужас на лице.

– Нет! О чем ты думаешь? Ради бога, она же пожилая женщина, неужели ты хочешь ее убить?!

– Прямо сейчас? Да.

Как я ни стараюсь, у меня не получается ничего ответить. В голову не приходит ни единого остроумного комментария.

Что со мной происходит? Я чувствую себя вялой. Как будто мой разум решил замедлиться и перейти в режим Китти. Может быть, это потому, что кровь не доходит до мозга должным образом. Она ускоряется под кожей, скапливается там, где не должна, и заставляет меня вибрировать, как камертон.

– Может быть, нам стоит сделать то, что говорит баронесса, – тихо говорит Сэмюэль. – Или нет. Что думаешь?

– Вероятно, – отвечаю я с той же громкостью. – Не знаю.

– Серьезно? – Он чуть было не присвистывает. – С каких это пор ты не знаешь, что делать?

Он снова вернулся к своему обычному самодовольству.

– Вроде очевидно, чем мы должны заняться, – огрызаюсь я.

– Ну давай, всезнайка. Говори, что же это.

«Всезнайка». Он не мог сдержаться, чтобы не сказать это, не правда ли? Точно так же, как это делают все идиоты в моем классе.

Я втягиваю воздух и громко фыркаю.

– Если ты так хочешь это услышать, то ладно, я скажу: мы валяли дурака и теряли время, и нам пора бы сосредоточиться и поговорить о том, как пройти восемнадцатую главу, иначе мы начнем все сначала, и это никогда не закончится. А никто из нас не хочет оставаться здесь в бесконечной временной петле, не так ли?

Сэмюэль протягивает руку в мою сторону. Я мгновенно напрягаюсь, но он лишь опирается на пианино.

– Так вот чем мы занимались, по твоему мнению? Просто теряли время?

Нет. Но какой смысл нам сближаться? Мы даже не знаем, как друг друга зовут и как мы на самом деле выглядим. И я убеждена, что, если бы Сэмюэль знал меня вне этого мира, он бы не захотел иметь со мной ничего общего. Он едва выносит меня в этой реальности!

Так что да, в каком-то смысле мы зря тратим время. Однако я просто не в состоянии вслух признать это. Ведь если он согласится, внутри меня что-то оборвется, хотя по факту он уже все испортил.

Зачем ему понадобилось обзывать меня так, как это делают все остальные? Превращать черту, которой я в себе горжусь, во что-то постыдное. Это словно удар под дых.

В ответ на мое молчание Сэмюэль берет скрипку и отходит на несколько шагов. Он встает в позу для исполнения, его (злой) взгляд прикован к спящей женщине у окна. Секунду спустя комната наполняется первыми нотами произведения Баха.

Хотя сама музыка задумана как грустная и романтичная, Сэмюэль заставляет ее звучать быстрее. Почти яростно.

– Можешь не играть, – бормочу я. – Она уже спит.

– Я ей не доверяю.

– К тому же она немного глуховата. Если мы будем говорить о наших планах тихо, она нас не поймет. – Я прочищаю горло. – Но давай будем стоять на расстоянии. На случай, если… она вдруг снова проснется.

– Это будет лучше всего.

– Да.

– Да…