Руки беспомощно опустились на колени. Изумрудное платье потемнело от снега, волосы прилипли ко рту, из которого паром вырывалось сбитое дыхание. Глаза хоть и смотрели на могилу, но видели другое – прошлое, где на каждом шагу я должна была видеть разгадку тайны графа Одерли. Должна была, но не видела.

Не господин я тебе.

Шрам – не мой. Не должен был быть.

Она видит меня. Настоящего меня.

Ни одна женщина не уснет с твоим именем на устах.

Сходство с портретом удивительное, господин…

Раньше курил, теперь нет.

– Ты никогда не курил, – прошептала я. – У тебя не было шрама, ты никогда не любил лилии и никогда не дружил с лордом Глостером. Это был он.

Он – настоящий граф Хэмпширский, настоящий Генри Одерли, что нашел свой покой в земле.

В таком случае всю жизнь я буду встречать лишь притворщиков, выдающих себя за других. Такова плата за мой обман? – вот что подумала, когда господин рассказал про закон причины и следствия.

Прав был…

– Но кто тогда ты? – Взгляд скользнул по эпитафии.

– Брат…

Тот самый индийский мальчик, что крутился подле Генри на занятиях в детстве. Вторая веселая рожица, выцарапанная на стенах амбара.

– Ты занял его место после смерти… Почему?

Я был там, Аделаида, и я прошел через все то же самое, что и ты!.. Я же лишился всего, что мне принадлежало, всей своей жизни, понимаешь ты это?!

Его голос, так отчетливо звеневший в воспоминаниях, заставил склониться, обняв себя за плечи, и заскулить.

– Это ты… Ты притворялся все это время… Стал другим человеком, занял место брата, которого больше нет, вместо того чтобы горевать! Генри! Вернее… О господи, я даже не знаю, как тебя зовут! – Распрямилась, прижав руку ко рту. – Я не знаю… Я ничего не знаю! Кто ты такой?… Почему никто не знал, что у графа был брат? Почему у него два имени?..

Я бы умерла вслед за Джейн, случись с ней нечто подобное!

Я опустила глаза обратно, на заснеженную плиту.

Возлюбленный.

– О, Фортуна… Аделаида… Ты была обручена с Генри, с настоящим, но он погиб, и ты… – Я зажмурилась от бесслезной судороги.

И ты вышла замуж за именитого старика в надежде, что тот поскорее умрет.

На кого ты их оставил, Генри? Невесту, не ставшую женой, брата, который отрекся от себя, чтобы занять чужое место, и друга?..

Друг.

Следующее слово на могильной плите.

– Радж… Господи, Радж…

Образ всех троих, возвышающихся на парадной лестнице перед рождественским балом, вспыхнул в памяти. Как величественны они были – три отчаявшихся хищника, что вот-вот вонзят клыки в свою жертву.

Три сломленные судьбы.

Три человека, потерявших родного.

И все трое одержимы одним.

«– Я думала, ты жаждешь лишь мести.

– Это одно и то же.

– Нет, ваше сиятельство. Это совсем не одно и то же».

– Все это время вы искали виновника. Хэмпширские убийства – лишь попытка добраться до него, а немые слуги… Это те, кто знал настоящего Генри. Того, кто был изображен на портрете. Вы так похожи… – Дрожащие пальцы прогладили высеченное имя «Анкер», а голос опустился до шепота. – Ты поэтому несколько лет не выходил в свет под предлогом болезни, чтобы образ брата стерся из памяти людей и они приняли тебя за него? Поэтому уничтожил портрет… Скрывал свой талант к музыке, ведь настоящий Генри Одерли никогда не играл. Поэтому близкого друга – Глостера, нужно было держать подальше, он бы смог разглядеть подмену, и он разглядел…

Кровоточащее сердце не могло вынести этой муки – оно билось с неистовой силой, выталкивая из меня воздух.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я заставила замерзшие ноги направиться к лошади. Та недовольно фыркнула, когда мне все же удалось забраться на нее. Внутри была пустота. Снаружи – бескрайний лес, в котором мне не выжить. И оглушительная, давящая тишина.

Он отослал меня, даже имени своего не назвав. Так равнодушен, холоден и… жесток. Он не позволит вернуться. Не оставит в живых теперь, когда я все знаю. Назад мне нет пути.

Потянув поводья, я повела кобылу сквозь поляну на северо-восток.

Когда-нибудь этот лес должен закончиться, так ведь?..

* * *

Хорошо, что я была разбита. Ничего не чувствовала. Хорошо, что голова моя опустела после пролитых слез и не могла более думать о происходящем. Покуда я была безучастна к своей судьбе, придерживалась выбранного направления, безразличная к жажде и голоду.

Это позволило выбраться из лесных зарослей, когда небо уже вовсю алело закатом.

– Вот так, девочка, молодец, – шепнула я уставшей кобыле. – Не знаю, куда мы идем, но раз есть дорога – значит, и на деревню скоро выйти сумеем. Вот увидишь.

Размеренное поскрипывание копыт о снег убаюкивало. Голова то и дело опрокидывалась на грудь, усыпленная покачиванием и сгущающейся ночной тьмой, но я била себя по щекам, чтобы не провалиться в сон.

Усну – свалюсь – замерзну насмерть. Нужно идти.

Когда лошадь в очередной раз споткнулась, не заметив кочки, я заметила крохотное здание, освещенное звездами, и, не раздумывая, повела кобылу туда.

Силуэт крохотной деревенской церквушки, сколоченной из доски, чернел на фоне подмигивающих звезд. Не было в ней витражей или каменных сводов – лишь затянутые брезентом стекла, сберегающие холод, да покатая крыша, увенчанная деревянным крестом.

Дверь поддалась нажиму с душераздирающим скрипом. Войдя в обитель Господа, я затянула внутрь и лошадь – та с удовольствием протолкнулась и опустилась на пол с громким вздохом, сетуя на то, как тяжела ее жизнь.

Затхлый воздух заполнил легкие ладаном и толстым слоем пыли.

– Это лучше, чем ничего, девочка. Здесь хотя бы снег и ветер нас не достанут.

Добравшись до окна на ощупь, я скинула с него брезентовое покрывало, впуская прохладный свет всевидящей луны. Он озарил крохотную комнату, в которой, кроме двух рядов крепких скамей и распятия, ничего не было.

Я приблизилась именно к нему, растирая замерзшие пальцы. Ведомая странным ощущением, стряхнула пыль с лакированной фигурки Христа и села на скамью первого ряда, бездумно глядя перед собой.

– Не знаю, что тебе сказать и в чем исповедаться, – начала я после долгих минут молчания. Пылинки кружились в воздухе, озаряемые лунными лучами. – Я совершила столько ошибок. Сама устроила свою судьбу так, что ночую в заброшенной церкви посреди глуши, не имея ни гроша в кармане, даже лошадь и ту украла. – Соленая слеза скатилась по щеке, ослабляя тугой узел в груди.

– Я потеряла честь и достоинство. Доверие семьи. И доверие любимого. Я осталась совсем одна. И мне… Некого в этом винить. Раньше я винила тебя, Господи, ты не уберег от беды, но теперь понимаю, что иначе быть и не могло – я была глупа. Безбожно наивна, капризна и взбалмошна. Если кому и суждено было попасть в беду, по глупости лишившись привычной жизни, – так это мне. И я продолжила череду неверных решений – доверилась человеку, предложившему нечестный труд. Я лгала столько, что этого хватило бы на несколько жизней, но даже не это самое страшное.

Я подняла голову, устремив взор в сердце распятия.

– Мной двигала жажда мести. Почти удушающая необходимость – не проходило ни дня, чтобы я не представляла в красках, как умирает Питер Нордфолк. Это то, что помогало не опускать руки, взращивать ложь и примерять на себя все новые маски, только множа грехи. Месть… Я думала, что это правильно. Что это справедливо. Зло за зло. Око за око. И вот куда меня это привело!

Я закрыла лицо руками, позволяя себе выплакаться.

– Я поняла, что ошиблась, только когда встретила его. Генри, вернее… Брата покойного Генри Одерли. Его дела и беды вдруг стали иметь значение большее, чем мои интересы. Его заботы и боль вдруг стали моими. Его тяготы и невзгоды я хотела делить, и душа, что раньше была заполнена лишь жаждой мести, начала цвести. И стала безразлична мне судьба Норд-фолка.

Это осознание заставило отдернуть руки от лица и вновь взглянуть на распятие.

– Я могла подговорить Асима, могла сама стащить нож с кухни или даже его собственное оружие из покоев выкрасть, но я этого не сделала. Я отказалась от мести. И себя… Себя я прощаю. – Лик Христа расплывался за пеленой соленых слез, и мне показалось, что он улыбается. – За глупость. За ложь, за злые мысли и жажду мести, за блуд, за плохие слова, за богохульство. Я прощаю себя. И у тебя тоже прошу прощения.

Я сложила руки в молитвенном жесте:

– Господи, хоть и не вправе просить о таком, все же любовь заставляет язык говорить: помоги брату Генри Одерли. Помоги со всем, что бы он ни задумал, пусть путь его будет прям и прост, пусть поиски его подойдут к концу и он обретет душевный покой. Пожалуйста, не покинь его в минуты слабости и раздумий. Не оставь в сложном выборе. Пожалуйста. Помоги брату Генри Одерли.

Глубокий вдох.

Перекрестившись несколько раз, я потерла заплаканные глаза и улеглась на жесткую скамью. Душа, излитая наружу молитвой и потоками слез, умиротворилась. Я крепко уснула, едва мои веки сомкнулись.

* * *

Затекшие мышцы дали о себе знать в миг пробуждения. Проведенная на скамье ночь отозвалась тянущей болью в спине и ногах, но отчаиваться было некогда – нужно продолжать путь.

Мысленно поблагодарив распятие и растопив в ладонях снег, я умыла лицо, кое-как напоила лошадь и попила сама. Одна только мысль о новом дне в седле вызывала дурноту, но уж лучше так, нежели брести по проселочной дороге пешком.

Живот сводило голодом, горло то и дело пересыхало от жажды, а щеки кусал мороз. Я храбрилась, решая, что обязательно выживу, навещу Энни и проверю, что она не разучилась читать. Я возмещу долг отца, перестану врать и стану достойным человеком.

Дым деревенских домов закоптил небо к закату. Похоже, мы с лошадью одновременно подняли уставшие головы – и в наших глазах вспыхнула надежда на спасение.

– Дым… Это дым! Давай, милая, пошла! О, Фортуна, там деревня! Спасибо! Спасибо!

Взбодрившись, кобыла поскакала к жилым домам и остановилась, когда я натянула поводья у засаленного, но пышущего натопленным жаром трактира.

– Я распоряжусь, чтобы тебя покормили, милая, – шепнула я, поглаживая лошадь по бархатному носу. Привязав ее к стойлу, я украдкой оторвала несколько жемчужных бусин от корсета и убрала копну волос под капюшон.

Тепло едва не свалило с ног – с такой благодарностью его оценило дрожащее тело, а рот наполнился слюной от запаха овощной похлебки. Под бесстыдные взгляды пьяных завсегдатаев я уверенно подошла к трактирщику.

– Здравствуйте, господин. Будет комната для меня и моего спутника?

– Будет, коли деньги будут, – хмыкнул он, осматривая мою меховую накидку. – А коли много денег, так еще и накормим.

– Есть кое-что получше. – Поозиравшись для вида, я протянула мужчине две крупные бусины жемчуга.

– Раз такое дело, тогда и спрашивать ничего не буду. Провожу.

– Благодарю. И лошадь мою накажите кормить – бурую кобылу к стойлу привязала.

– Накормим, госпожа, накормим, – кивнул он, ведя по шаткой лесенке на второй этаж. – Ну, чем богаты.

Передо мной распахнулась дверь в комнатку под крышей – без окон, но теплую из-за жара печной трубы. Я едва не расплакалась от облегчения, стягивая с макушки капюшон и представляя себя растягивающейся на дощатой кровати.

– Когда спутника вашего ждать? – спросил трактирщик, не сводя глаз с моих волос. Должно быть, растрепались.

– Скоро. Ключ оставьте, сама открою. И принесите воды для умывания да поесть чего-нибудь. – Так сохраннее, чтобы не пристал никто.

– Эля? Пива?

– Нет, благодарю.

– Как знаете, госпожа, пиво хорошее у нас, не моча сандфордская. Ну-с, если чего надо будет – просите.

Он еще на миг задержал удивленный взгляд на моих волосах, прежде чем развернуться, но я одернула его.

– Постойте. Как называется место, где нахожусь?

– В Линфорде вы. В Шоблей. – Он подозрительно прищурился.

– Хорошо, значит, верно приехала.

– Ну-с… Поесть принесу. Спички и свеча подле кровати.

С этими словами он вышел, а я тут же подбежала к печной трубе, едва удерживаясь от порыва прижаться к ней всем телом. Вытянула руки, чтобы согреть пальцы. Вскоре к теплу добавилось еще и чувство сытости – на вкус похлебка была отвратительной, но я проглотила ее целиком, прежде чем растянуться на кровати.

Просыпаться не хотелось. Когда первые лучи прокрались сквозь тонкую кожу век, я теснее укуталась в обветшалое одеяло.

Проснусь – придется думать, как жить дальше. Значит, не буду просыпаться.

Я проспала еще несколько часов, пока измотанное тело окончательно не восстановило силы. Пробудившуюся голову наводнили потоки бессвязных воспоминаний, каждое болезненнее предыдущего, и я вскочила с кровати, только чтобы прогнать их.

Нужно действовать, нужно сохранить себе жизнь. Буду горевать, когда доберусь в… А куда?.. Куда мне теперь ехать?

Я запустила пальцы в волосы, приводя мысли в порядок.

Граф домой меня отослал, значит, там искать будет. Поймет ведь все, как узнает, что в лес бежала, – Асим доложит. И тогда… Что? Разве сможет вред причинить? Отпустил… Да и я титулована, хоть и баронесса, но… идти-то мне больше некуда. Не знаю, где сэр Ридл и как найти его…

Постояв еще несколько минут, разминая тело, я не придумала ничего лучше, чем отправиться домой.

Лошадь встретила меня приветливым ржанием, и я широко улыбнулась, потирая бархатные ушки.

– Привет, девочка, накормили тебя? Отдохнула?

Она охотно фыркнула и даже нетерпеливо загарцевала, прежде чем я вывела ее из стойла. Два богато одетых джентльмена на крыльце трактира обернулись мне вслед, когда я запрыгнула на лошадь. Они выделялись на фоне деревенских пьянчуг опрятным видом, осанистой выправкой, а более всего – поспешностью, с какой приблизились к кобыле и преградили мне путь.

– Позвольте проехать, господа, – вежливо просила я, когда не удалось обогнуть одного из них.

– Позволим, позволим, лишь на вопрос ответьте, госпожа. – Низкий голос мужчины соотносился с его суровым лицом и прищуренными глазками. – Вы в трактире сегодня ночевали, одна, да без спутника… Разве ж достойное поведение для дамы, разодетой, как лондонская леди?

За блудницу меня принял. Пусть так, лишь бы отвязался.

– Благодарю за размышления о достоинстве, господин, я обязательно приму их к сведению. Но сейчас, к глубокому сожалению, я тороплюсь, а потому не успеваю подискутировать с двумя незнакомыми джентльменами… – А куда делся второй? – С вашего позволения, я продолжу путь. Доброго дня.

Выдавив улыбку, я пустила лошадь прямо на фигуру незнакомца, когда чьи-то пальцы схватили меня за ногу и резко выдернули из седла. С испуганным вскриком, пронзившим грудь, я рухнула в руки второго.

– Что вы?.. Да по какому праву?! – зашлась возмущенными криками, но мужчина, стянувший с лошади, мигом закрыл мне рот. Вопли обернулись разъяренным мычанием, а попытки вырваться тонули в цепком замке из его рук.

– Тише, Луиза, – приблизился первый мужчина с маленькими глазками, а я от звука своего имени даже брыкаться на миг перестала. – Это ведь ты, да? Дрянь, которая не соблюдает договоренностей, так?

Какого дьявола?! Кто такие?!

Я всматривалась в лицо незнакомца, убеждаясь, что не видела его раньше, а затем мысленно досчитала до трех. Втянув в себя воздух, резко ударила мужчину под дых локтем и одновременно вцепилась зубами в руку, закрывавшую мне рот. Он громко взвыл, расцепляя хватку.

– А-а-ай! Зубастая сука!

Ринулась к лошади, и уже дернулась к стременам, но второй поймал за волосы – боль прорезала затылок, и я влетела спиной в его грудь.

– Он предупреждал, что будешь сопротивляться, – хмыкнул в висок, прижимая ко рту пахучую тряпку.

Не дыши! Не дыши! Не дыши!

Под испуганное ржание лошади и визги крестьян я билась затылком ему в грудь, пыталась высвободить руки, тянулась ногами до стремени, чтобы хоть за что-то зацепиться. Ничего не возымело эффекта, я лишь быстрее выбилась из сил, а легкие смялись в два крошечных комка, что отчаянно требовали воздуха.

Не могла не дышать. Пейзаж зимней деревни уплывал в черноту, а грудь содрогалась в конвульсиях, прежде чем болезненно распахнуться навстречу удушливому забытью.

* * *

Сон, наводненный устрашающими кошмарами, не отпускал. Я металась и дергалась, сопротивляясь мифическим чудищам и настоящим предательствам, пока не воскликнула что-то сквозь вязкую пучину сна.

Звук собственного охрипшего голоса заставил вздрогнуть. Я вскочила раньше, чем окончательно пришла в себя.

Глаза забегали по незнакомой комнате. Небольшая спальня хоть и была скромной в убранстве, но могла соответствовать всем моим нуждам: на туалетном столике стояла розовая вода и поблескивали разложенные гребни, а на ширме висело высушенное и выглаженное платье. Мое изумрудное платье.

Это не… это не Дарктон-Холл. Это не Дарктон-Холл!

Я поспешно натянула одеяло до самого подбородка, обнаружив, что из одежды на мне лишь нижняя сорочка.

Где я? Кто привез?

Ни один из цветочков на обоях или предметов мебели не ответил, а потому я подбежала к окну и распахнула тяжелые шторы.

Заколочено. Будь оно проклято!

Я кинулась к двери и с силой дернула ее, но та не поддалась, и я успела поднять руку, чтобы постучать и закричать, но вдруг остановилась.

Погоди, Луиза, подумай. Тебя усыпили, приволокли в незнакомый дом, раздели и заперли. Генри никогда бы так не сделал. Возможно, лучше не подавать виду и ускользнуть без шума?

Наспех одевшись, я умыла лицо и убрала волосы, внимательно вгляделась в щелку меж досок, что закрывали окно.

– Высоко… – слово отпечаталось паром на кусочке виднеющегося стекла. – Даже если избавлюсь от досок, без перелома не спрыгну… Да и есть ли лошади?.. Есть ли отлив, на который я смогу встать?

Я попятилась в центр комнаты, толкаемая животным страхом.

Меня похитили. Похитили и заперли бог знает где. Надо выбираться… Надо срочно выбираться отсюда!

Паника разнеслась по телу с суетливыми постукиваниями пульса. Ему вторил глухой звук шагов, раздающихся за дверью.

Глаза заметались по комнате. Оружие. Какое? Что подойдет? Нет времени! Я взяла подсвечник и направила заостренными концами на дверь.

Черная тень скользнула по стене до того, как появился ее обладатель, но, заметив ее, я отбросила подсвечник в сторону с шумным выдохом.

– О господи, это вы, хвала небесам! – плакать хотелось от облегчения. – Сэр Ридл, как хорошо, что это вы, я так испугалась!

Бросилась к нему, схватила за предплечья, ища в нем опору и спасение.

– Вы не поверите, но меня усыпили чем-то! Я лишилась сознания и так испугалась, сэр Ридл, уже думала из окна прыгать, но оно заперто, и я… О господи, как я рада, что вы здесь! – Я порывисто обняла его, наплевав на приличия.

Его сердце стучало так медленно в сравнении с бешеной скачкой моего. Дыхание было размеренным, а руки, поглаживающие мою спину, – теплыми.

– Тише, тише, Луиза… Все хорошо. – Он мягко отстранил меня. – Теперь все будет хорошо.

– Спасибо, сэр Ридл, спасибо! Вы… Как вы нашли меня? Договорились с похитителями, верно? Узнали, кто они?

– Узнал ли я? – Губы дрогнули в улыбке. – Вопрос не в том, узнал ли я. Вопрос в том, узнала ли ты?

– Я? Я лишилась сознания еще в Линфорде у трактира, а очнулась уже здесь, не видела ни единой живой души, кроме вас.

– Луиза… – он говорил тише, когда прогладил мою щеку в невесомом жесте. От этого движения и вибрации низкого голоса по телу пробежала неприятная дрожь. – Я ведь так ценил твою смекалку, ты была одной из умнейших моих пташек. Зачем же так разочаровываешь меня?

Пальцы на плечах сомкнулись теснее.

– Я… О чем вы? – Неловкий шаг назад, но он не дал отстраниться, сжав меня в руках. – Сэр Ридл? Что вы делаете?

– То, что должен, Луиза. – На дне льдистых глаз заклубился дым. – Ловлю предателей, которым удалось добраться до тайны хэмпширского графа.

Я окаменела.

– Я не… Я не предавала вас, – еле выдавила из себя слова. – Я не знаю никакой тайны.

– Правда? Что ж, давай проверим твою преданность. Один вопрос, Луиза. Всего один, и ты свободна, – приблизившись, прошептал сэр Ридл. – Как Генри Одерли сумел восстать из мертвых?