«Графиня Луиза Одерли».

«Леди Луиза Одерли».

«Ее сиятельство».

«Госпожа».

Я глядела на лист, испачканный несусветными глупостями вместо моих корявых прописей. А потому, не медля ни секунды, вскочила и бросила скомканную бумагу в каминное пламя. Принялась мерить библиотеку беспокойными шагами.

Нельзя даже помышлять о нем! Все зашло слишком далеко – я должна признаться, – но ведь он убьет меня или не отпустит, и я сделаю ему больно. Но ведь и молчать я не могу – все зашло слишком далеко, – я должна признаться… Как же я устала бегать по этому кругу!

Мука изнуряла сознание не первый день, лишая сна, оттого я обернулась и решила дать себе перерыв.

По моей задумке чтение должно было отвлечь от страха перед завтрашним балом, но, оказавшись между чередой бесконечных книжных стеллажей, я сразу признала поражение.

Здесь мы впервые встретились. Я сидела и чистила ковер, а он… Нет! Остановись!

Кинулась к первому же стеллажу и уставилась на корешки разноцветных книг. Теперь могу исследовать их беспрепятственно – я ведь учусь читать, а значит, ничего подозрительного. Кончик пальца скользил вдоль позолоченного тиснения, пока я вдыхала сладкий запах старой бумаги. Наконец, выбрав «Амето» Боккаччо, «Счастливую куртизанку» Дефо и «Трактат о веротерпимости» Вольтера, я водрузила их на небольшой столик у окна, а сама устроилась в кресле. Укромный уголок скрывался от посторонних глаз лабиринтами книжных стеллажей, а потому я без стеснения зажгла две настенные масляные лампы.

Здесь впервые подслушала их беседу с Раджем. Тогда ведь колени от страха подгибались, а теперь что? Женой его стать вздумала?.. Нет, я читаю, а не предаюсь бесполезным фантазиям!

Остановив выбор на «Амето», который самыми лестными словами расхваливал один из посетителей гостевого дома, я распахнула книгу и начала читать.

* * *

– Вот это да… – выдохнула я, перелистывая очередную страницу. Признаться, выбор был сделан правильно, ибо история об охотнике и прекрасных нимфах заставила потерять счет времени, и к моменту, когда третья из них закончила рассказ о любви, затылок зажгло странным покалыванием. Я тут же обернулась, и едва не подпрыгнула от страха, когда тень высокой фигуры накрыла стеллаж.

– О господи!

– Нет, всего лишь я, – ухмыльнулся Генри, выходя из укрытия. – Не хотел пугать тебя, но я плохо противостою искушению.

– Искушению? – Пара секунд замешательства, прежде чем поняла, что он обо мне. Вмиг я выпрямила спину и села так безупречно, что даже мачеха осталась бы довольна.

– Зря, леди Лейтон. В предыдущей позе вы мне нравились больше.

– Значит, дело лишь в позе? – спросила я, и только затем осознала, какую безбожную пошлость ляпнула. Даже залиться краской стыда не успела, как его тихий смех разлился внутри груди.

– Не только в ней. Что читаешь?

– А, это… Мне захотелось проверить, смогу ли осилить настоящие тексты. Простите, что не спросила вашего разр…

– Не извиняйся. – Он наклонился к моему уху. Аромат жасмина обнял за плечи. – О, Боккаччо? Почему не «Декамерон»?

Читала.

– Я… не искала, милорд. Взяла то, что привлекло мое внимание.

– И «Трактат о веротерпимости» тоже привлек твое внимание? – Дыхание обожгло шею. Я прикрыла глаза.

Фортуна, помоги.

– Подумала, это может быть интересным.

– Что ж… покажи, чему научилась. Почитай мне.

Фортуна, я просила помочь, а не сделать хуже!

Придвинув к себе распахнутую книгу, старалась не отвлекаться на то, как Генри едва ощутимо касается губами нежной кожи.

– Я только учусь, милорд. Не судите строго.

– О нет, буду. Ответишь по всей строгости, я не такой добрый учитель, как господин Грейсток. – Он прикусил мочку уха, отчего в груди заискрилось яркое волнение. Я всхлипнула, втягивая в себя воздух, и он прогладил укушенный участок горячим языком.

– О… господи, – не сдержалась я, зажмурившись. Как можно теснее свела ноги, чтобы не дать возбуждению объять тело. Собрав остатки мыслей в единую кучу, я опустила глаза в книгу.

– Подвигнутый пла-мен-ной страстью, язвящей грудь, Амето пре-да-вал-ся жаркой любви, покуда дож… дливая зима, повелительница наслаждений… Ай!

Его зубы царапнули изгиб шеи над ключицей, и пламя от этого жеста разгорелось, как от чиркнувшей о коробок спички. Я перестала дышать, чтобы пережить эту волну, но быстро сдалась – его рука легла на книгу поверх моей.

– Гонительница, – шепнул он.

– Ч-что?..

– Зима – гонительница наслаждений. Ты не очень-то внимательна. – Он указал пальцем на нужное место, и я удивилась – действительно прочла слово неправильно. – Продолжай.

– …Не обнажила рощи и, одев вер-ши-ны… – Рука его скользнула по моему плечу, остановившись на груди. – Холмов белым покровом, не положила конец ве-се-лым охотам. О господи… – взмолилась я, когда он перекинул мои волосы через плечо и припал жарким поцелуем к щеке.

– Более чем уверен, что про «господи» там ничего не было. Продолжай.

– Не могу, милорд…

– Почему же?

– Потому что… Как клокочет в них пена, как быстрым током увлекают они огромные глыбы с вы-со-ких гор… – сделала я еще попытку, прежде чем он опустил руку на мое колено и легонько сжал его.

Будто пронзенное молнией, тело живо отреагировало – кожа раскалилась, а низ живота заныл в сладкой муке ожидания. Одежда стала казаться тесной, горячей и неправильной. Я вздернула голову, чтобы поцеловать его, но он успел отстраниться.

– Не так сразу, хитрая Джесс.

– Почему? – Я вскочила с кресла. Волосы непослушной копной рассыпались по спине, скрывая шнуровку корсета, но мои ловкие пальцы все равно смогли выправить шнур и распустить его. Дышать сразу же стало легче.

И без того черные глаза Генри потемнели. Одной рукой он свел вместе и стиснул мои запястья, обрывая попытки освободиться от одежды, другой же крепко прижал к себе, лишив возможности двигаться. Я повела плечами, желая вырваться, но, Фортуна, какой же слабой была эта попытка!

– Милорд! – едва не плача, умоляла я. – Генри, пожалуйста… Поцелуй меня…

Встала на цыпочки, потянулась к его лицу.

– Я не смогу остановиться. – Хватка на запястьях окрепла. – Я ведь не святой, Джесс, а ты не моя. Пока что.

– Твоя!

И всегда была. Шпионкой, слугой, сообщницей – в каждой из этих ролей я любила его, боялась и страстно желала.

– Твоя, Генри! Пусть завтра же этот мир сгорит, пусть наши заботы свалятся прямо на голову и придется вершить судьбы, пусть завтрашний день и изменит нас, станет поворотным или знаковым – неважно, это все неважно, ты слышишь? Потому что я хочу быть с тобой сегодня. По своей воле, своей душой и телом хочу принадлежать тебе без оглядки на завтрашний день. Так что, либо отпусти мои руки, либо сам снимай этот чер…

Договорить не успела. Горячие губы Жестокого Графа Одерли жадно впились в мои.

Я загорелась, со всей отзывчивостью разомкнула губы навстречу влажному языку. На вкус он был как крепкий жасминовый чай со свежей мятой – обжигающий и терпкий. Пожирал меня – глубоко, увлеченно, заставляя сердце бешено биться о ребра и подгибать колени.

– Генри… – его имя сорвалось с губ молитвой. Он развернул меня, избавился от шнуровки, и я сбросила проклятый корсет вместе с юбкой, стянула нижнее платье через голову, представая перед ним полностью обнаженной. Кожа вспыхнула под хищным взглядом, когда я отступила на шаг и повернулась к нему лицом.

– Ты такая красивая, – едва слышно сказал он, избавляясь от жилета. Из-под сброшенной рубашки показались мышцы груди и пресса, и я с нажимом провела по ним ногтями, исследуя каждую клеточку.

Шрамы. Один глубокий – след от ранения людьми Сеймура, перечеркивал несколько небольших, посветлевших под натиском времени. Они не портили его. Напоминали, что стоящий предо мной мужчина не идол. Настоящий. Живой. Мне не хватило бы вечности, чтобы любоваться им и проследовать пальцем за каждой веной, вздымающейся на напряженных руках, а он не дал и пары секунд – легко подняв, усадил прямо на стол.

– Моя… – прорычал в губы, сжимая бедра до боли. – Моя порядочность висит на волоске. Последняя возможность сбежать.

– Ни за что, – подалась вперед, чтобы впиться в него поцелуем и отвлечь от движения рук, которые уже опустились развязывать его брюки.

Когда и они отправились на пол, я впервые в жизни поблагодарила Фортуну за то, что успела познать мужчину. Иначе ни за что бы не справилась с нахлынувшими эмоциями.

– Генри… – Рот наполнился слюной, а глаза широко распахнулись.

Он прошипел что-то, прежде чем припасть губами к моей груди, и я запрокинула голову, не сдержав гортанного стона. Он облизывал меня, посасывал и кусал, заставляя спину выгибаться. Под закрытыми веками взрывались яркие вспышки, а желание пульсировало между ног. Казалось, еще секунда – и эта нужда сожжет меня изнутри, я осыплюсь на стол пеплом, если он не возьмет меня прямо сейчас.

– Я постараюсь… Не сделать больно, – прошептал он.

Тогда, на столе библиотеки, в которой мы впервые встретились, Генри Одерли и сделал меня своей.

* * *

Сначала появился запах. Терпкая смесь жасмина и мяты окутывала невесомой дымкой, и я улыбнулась сквозь сон, ныряя глубже в шелковые простыни. Они так приятно целовали кожу своим теплом…

Шелковые… Я в его покоях. События прошлого вечера проступали на обратной стороне закрытых век. Библиотека. Вечер с Аделаидой и Раджем за игрой в пачиси. Обсуждение плана. Чай. Ночь с графом.

Незабываемая, головокружительная и… последняя.

В матовой темноте раннего утра на обнаженного Генри падал тусклый свет звезд. Грудь его вздымалась мерным дыханием, пока сам он лежал на спине, подложив руку под голову.

Я сама виновата во всем, что случилось. Сама себя в пропасть столкнула, из которой если и выберусь теперь – то без сердца вовсе. Я погибну от горя, если оставлю его. Но если не оставлю – погибну от стыда.

Я не могу рассказать ему. И даже винить никого не могу – ни людей, ни судьбу, ни злой рок, я сама во всем виновата!

Позволив себе несколько минут беззвучных рыданий, я наконец смогла выплакать крохотный кусочек боли, а остальную запихнуть поглубже.

Забуду ли я его когда-нибудь? Нет.

Научусь ли жить с воспоминаниями об этой ночи? Тоже нет.

Отняв руки от лица, обвела взглядом каждую его черточку. Чтобы запомнить. Чтобы унести его с собой. Чтобы затем упиваться этими обрывками, вонзая ножи в кровоточащую рану, что никогда не заживет.

– Я люблю тебя, Генри, – вот и все, что прошептала я, прежде чем скрыться из его покоев.

* * *

– Ты глянь, ну до чего ж красиво-то, а! – Бекки крутилась передо мной, и ткань новых платьев мерцала в отблесках сотен свечей.

У меня не было сил разыгрывать счастье, все утро глаза щипало от слез, но я не могла плакать на людях, а потому проморгалась и посмотрела на Бекки.

– Эй, ты чего это? Не нравится, что ли? Дуреха, тебе ж так идет! – Она подхватила меня за руки и закружила ими, будто в танце. – Ну же, давай! Ладади – ладада – лададида – дида! – Она напевала мотив вальса, вытаскивая меня из ровных шеренг прислуги.

И тебя мне тоже придется оставить, Бекки.

К счастью, отдаленное ржание лошадей пустило суетливую рябь по нашим рядам, и мы живо шмыгнули в строй. Моих слез подруга не заметила.

Сделаю свою работу и уйду. В суматохе никому не будет до меня дела.

– Приехали! Приехали! – Невысокая служанка бежала с восточной стороны, видимо, разглядела карету в окне. Суровая экономка бодро следовала за ней, и сцепленные спереди руки выдавали ее волнение.

– Все готово, первые гости прибывают, – громко сказала она, обращаясь к толпе слуг. – Помните, что вы часть Дарктон-Холла – достойнейшего дома Англии, так несите же это звание с честью и достоинством!

Мы дружно и практически синхронно поклонились экономке, когда сверху раздался стук шагов.

Генри Одерли, Ричард Эртон и Аделаида Солсберри показались на лестнице парадного холла в сопровождении нескольких дворецких. Изумительно красивые. Осанистые. Высший свет аристократии и истинная часть достойнейшего дома Англии. Они остановились у перил, возвышаясь над нами.

Но даже оттуда я чувствовала напряжение, что связывало всех троих, объединенных единой целью. Разных, но единых в жажде расплаты. Даже Ричард был в высшей степени серьезен и собран, а Аделаида хоть и горделиво вскинула голову, но не смогла унять дрожь рук.

Я видела, как глаза Генри бегают по одинаковым белым чепчикам в поисках меня. Едва наши взгляды пересеклись, его лицо разгладилось чуть заметной, теплой полуулыбкой, и он кивнул мне.

«Все будет хорошо», – уверена, что мысленно он сказал именно это.

Не будет, – подумала я, но заставила себя кивнуть в ответ.

Первая карета невиданной красоты остановилась у дверей поместья. Под воодушевленную болтовню леди и джентльмены проходили внутрь, с восхищением рассматривали потрясающее воображение убранство.

Оказавшись возле экономки, отдавали поручения многочисленным дворецким и слугам, а затем поднимали глаза – туда, где стоял хозяин дома.

– Добро пожаловать в Дарктон-Холл, – огласил Жестокий Граф Одерли.

И бал начался.