Он опустил злосчастный мешочек на стол, не отрывая от меня пристального взора. Среди тысячи вопросов громче всех кричал один: «Что со мной будет теперь?» Задать его я, разумеется, не смела.

– Милорд… Почему вы скрываете?

Опиум – лишь лекарство для облегчения боли, а лауданум – его настойка на спирту, и вовсе успокоительное и снотворное. Так матушка и узнала, что у меня аллергия на мак – она пыталась давать мне настойку, когда я, будучи малышкой, не могла перестать плакать.

– Лауданум, филониум, диоскоридум, черные капли – самые доступные лекарства создаются на основе опиума. – Голос графа вкрадчиво шелестел. – Женщины принимают капли от головных болей, дают детям парегорик, а мужья их курят выпаренный опиумный осадок, который не посчастливилось попробовать и тебе.

Казалось, лекарство настолько тесно переплелось с жизнями представителей любого слоя общества, что не вызывало никакого удивления. Лишь облегчение, что в нем можно найти забвение.

– Разве же его всеобъемлющее распространение – это плохо? – еле слышно вопрошала я. – Или вы опасаетесь, что недоброжелатели возжелают примкнуть к вашему делу или вовсе занять ваше место, наладив собственный сбыт?

– Смышленая Джесс. Вся Англия, Италия и Франция боготворят чудодейственное средство, и на моем месте хотели бы оказаться многие, но не только в этом причина молчания.

– А в чем же?..

– Следуй за мной.

Кровь отхлынула от щек. Поднявшись с места, я расправила складки передника и вышла за Жестоким Графом Одерли.

Его мягкая поступь была статной и почти бесшумной. Безупречная осанка, безукоризненно собранный вид, идеально гладкие волосы. Он будто бы не был человеком, а изваянием античной статуи с точеным профилем. Эта гипсовая маска спала с него, как только мы вновь оказались одни за закрытыми дверьми, окутанные тьмой прежде запертой залы на втором этаже.

Здесь хранились картины.

Дюжины и дюжины холстов глядели на меня с пола, стен, столов, даже с подоконника, пока Генри зажигал свечи. Взгляды десятков незнакомцев – мужчин, женщин, стариков и детей, сползали с полотен по коже, отчего я обхватила себя руками.

– Не бойся, – ухмыльнулся Генри, подойдя сзади. – Они не укусят.

– Зачем мы здесь?..

– Гляди. – Одна рука его опустилась на мое плечо, когда он приблизился к спине, второй рукой указал куда-то на стену. – Третий ряд, пятая картина справа.

Взволнованная его близостью, я поспешила проследить за рядами полотен и отыскать нужное. С нее на меня смотрели двое мужчин среднего возраста. Один – темноволос, с острыми голубыми глазами, был тучен и грозен, но второй – его противоположность. Светловолос, высок и худощав, а синие глаза его смотрели с толикой меланхоличной грусти.

– Брюнет слева – мой отец, граф Уильям Одерли. Справа его друг и деловой партнер – лорд Чарльз Лэйнхэм. Они оба обогащались продажей опиумного мака, но вместо делового соперничества прониклись крепкой дружбой. Стали партнерами. Лелеяли мечту опутать собственной торговой сетью всю Европу, построить крупнейшую в Европе опиумную империю.

– У них получилось? – шепнула я, рассматривая мужчин. От нарисованного взгляда отца Генри хотелось поежиться – даже на портрете он выглядел холодным и суровым. Будто бы вот-вот меня отчитает.

У вас есть повод для упрека, господин Уильям.

Мое внимание привлек куда более приятный друг. Его губы были приподняты в полуулыбке, но вот тени очертили круги под впалыми глазами.

– Почти. Если бы отец не скончался восемь лет назад, быть может, им бы и удалось. Чарльз покинул этот мир недолгим позже – его не стало два года спустя. Он был приятным человеком, пока… Давай обо всем по порядку. – Генри обошел меня и встал по левую руку. Спина открылась прохладному воздуху, лишенному его тепла.

– Они решили держать слияние в тайне, чтобы лишить колонизаторов возможности поделить рынок. Действовали аккуратно и без лишнего шума, но не чурались подкупа и угроз, и, что самое главное, они регулярно ездили в Индию. – Уголок его губ приподнялся. – Не управляли со стороны, а разбирались сами. Узнавали страну, людские судьбы, не боялись работы в полях и долгого морского пути. Возможно, так бы продолжалось до сих пор, но у богов всегда собственные планы, верно?..

Богов? Я завороженно слушала, примеряя рассказ Генри на двух мужчин с картины.

– Чарльз страдал от ревматизма, принимал опиумные настойки для облегчения состояния, и заметил очень странную вещь. Вместе с желанным забвением к нему стали приходить видения. – Я резко повернулась к Генри. – Он бредил, описывая сказочных животных и умерших людей. Сначала образы казались ему близкими и притягательными, а потому частота приема опиумных настоек увеличилась. Затем он начал курить. Не будь он философом, человеком образованным и искушенным, возможно, век его был бы короче, но ему хватило способности к самоанализу, чтобы отследить начало конца. – Генри сделал глубокий вдох. – Иронично, не так ли? Торговец опиумом стал первым англичанином, кому стал известен его психотропный эффект. Опиум подчинил его себе.

– Как такое возможно?

– Очень просто. Это как хватать ртом воздух во время кашля. Сколько бы ни хватил – всегда недостаточно.

– И… Чем это чревато?

– Разложением и смертью, – спокойно ответил Генри, и от этого безразличия я отшатнулась.

– Вы хотите сказать, что вся страна привыкает к чудодейственному лекарству, без которого вскоре не сможет и которое в конце концов приведет к смерти?.. И никто не будет иметь с этого выгоду, кроме вас?

Два черных оникса скользнули по моему лицу.

– Я говорил тебе, Джесс. Я говорил, что не добр и не хорош.

Во все глаза я глядела на него, не веря услышанному. А он все так же стоял, очерчиваясь мягким светом – блики лизали жилет, отскакивали от выступающих на руках венах, растворялись в черноте волос. Будто ничего не произошло. Я попятилась, вдруг ясно ощутив, как близко я подобралась к нему.

«– Разве же я не заслуживаю счастья?

– Счастья? Я думала, ты жаждешь лишь мести.

– Это одно и то же».

Отрывки подслушанного разговора всплыли в сознании лишь на мгновение, прежде чем вновь погрузиться в пучину темных вод.

Кому ты мстишь, Генри? Своим соотечественникам? За что?

– Зачем?.. – шепнула я. – Деньги?

– О нет, Джесс, не все в мире движимо лишь жаждой наживы, хотя и они поспособствуют моей затее. Я хочу все исправить.

«В Индии голод».

Это ты хочешь исправить? Отомстить за то, что колонизаторы сделали с Индией, оборачивая их жадность против них же?..

Судить его… Разве я вправе? Была бы я праведной, набожной и чистой сердцем, тогда бы посмела.

Но я лгунья. Я и сама желаю мести, смерти одному из людей. Я не могу судить Жестокого Графа.

Теперь казалось, будто не Генри передо мной, а некто иной – чужая душа в знакомом теле. То, что болтают по деревням да постоялым дворам – лишь часть правды, плана Жестокого Хэмпширского Графа. Действительная жестокость, хладнокровный расчет и игра с человеческими телами – вот чем промышляет Генри Одерли.

За эту тайну умерла Лора? Что тогда будет со мной?

Я была не в силах смотреть на него, душа сделалась маленькой и уродливой. Я подняла глаза на стену, в надежде найти утешение хотя бы в одном добром лике – так необходимо было увидеть нечто светлое. Несколько минут скольжения по серьезно-хмурым лицам наконец привели меня к ней.

Златокудрая красавица глядела глазами цвета моря. Лучистыми, светящимися изнутри. Лицо ее было юно и прекрасно, она стояла позади Уильяма, раскинувшегося в бархате кресла. По левую руку от него – шахматная доска, и он сжимал в пальцах фигуру белого короля, будто вот-вот собирался сделать ход.

– Какая красивая… – невольно выдохнула я.

– Это Элизабет Одерли. Похожи?

Я удивленно посмотрела на графа, затем на портрет. Еще раз на него.

– На отца похожи больше, ваше сиятельство. – Вопрос был откровенно провокационным, но не о нем я задумалась. – Милорд, почему вас нет на портрете?

– Я есть на другом. – Он равнодушно кивнул еще дальше к окну, и стук моих каблучков вновь заполнил комнату.

– Ах! – Я невольно расплылась в улыбке. На картине был изображен ребенок не старше лет восьми, и все в нем было как у маленького мальчика: пухлые щечки и алые губки, вздернутый носик, но вот глаза… Глаза были такими суровыми, будто две грозовые тучки.

– Вы были очаровательны.

– Был? Значит, теперь я нехорош? – вскинув бровь, спросил он.

– Не менее серьезен, это точно.

Его добродушная улыбка обнажила зубы, и я почувствовала, как заливается краской лицо.

– Милорд… Ваши родители любили шахматы?

– Отец любил и меня учил.

– Так, значит, вы хорошо играете?

– Конечно.

– Я ни разу не видела.

– Радж не любит, а Аделаида… Зла на меня. – Он склонил голову. – А твоя прошлая госпожа тебя, случаем, играть не учила?

Сердце заколотилось, желая толкнуться к нему навстречу. Если скажу, что и вправду учила? Слишком явная ложь? Я ведь хотела быть честной!

Но ежели ложь, совсем маленькая, на фоне остальной даже безобидная, приблизит к нему… Как можно отказаться?

– Когда сын госпожи уехал, ей совсем одиноко стало, и в ожидании летнего сезона в Лондоне она учила меня играть, – осторожно проговорила я, хотя внутри себя уже предвкушая новое развлечение.

– Вот как. Не побоишься сыграть со мной?

– С чего бы мне бояться?

– Это ты мне скажи, пугливая Джесс. – Он крадучись шагнул ко мне.

– Не пугливая. Если бы боялась вас, зачем на службе оставаться?

– Я тебе нравлюсь. – Еще шаг, и он замер лишь в паре дюймов от моего лица. – Так?

Щеки вспыхнули. Погружаясь в черные обсидиановые воды, я всеми силами пыталась вырваться, но мучительно-сладкая истома тянула вниз.

– Сначала обыграйте меня, а там и рассужу, – шепнула я.

Вскинув голову, Генри залился мягким смехом, и у меня появились секунды, чтобы собрать растаявшее тело по капелькам и пуститься к выходу из странной галереи.

* * *

Через четверть часа ночная партия началась. Под отблески танцующих огоньков я разлила чай, пока Генри раскладывал доску на столике у окна в кабинете. Взгляд окинул ровные ряды деревянных фигур, и я начала припоминать комбинации, что успели запылиться в дальних уголках головы за ненадобностью.

– Ходи, – скомандовал Генри, чуть склонившись.

Пусть на доске перед нами и разворачивалась игра, настоящая битва велась у меня внутри – подобно шахматисту я выискивала пути беседы, которые могут привести меня к разговору об опиуме.

– Ты упомянула Фортуну, – вдруг произнес граф, вытаскивая из омута мыслей. – Почему так случилось, что ты избрала именно ее своей хранительницей? – Он сделал ход.

– А вы почему говорили о следующих жизнях? – перевела я, выдвигая вперед коня.

– В этой мне почти нечего терять.

– Правда? А если смотреть со стороны, ваша жизнь – мечта. Холост, красив, знатен и богат.

– Значит, считаешь меня красивым? – В глазах заплясали искорки.

– Полно вам, я начищаю ваши зеркала, потому знаю, что видите вы себя в них отчетливо.

– А как же шрам? Не портит?

– Пугает, – честно ответила я. – Вы верно сказали, что его будто не должно было быть. – Как на сожженном портрете.

– Что ж, благодарю за честность, Джесс. Твой ход.

Воздух между нами теплел, дыхание стало неровным. Я сделала ход, стряхивая смущение.

– Ты говорила о сестрах, это тоже была ложь?

– Вовсе нет, милорд! У меня две сестры – старшая и младшая, с первой я была очень близка до того, как пойти в услужение.

– Понимаю… Вернее, каково это – расти вместе с кем-то, мне неведомо, но благодаря милости богов я знаю дружбу столь крепкую, что почти братскую.

– Это дар. – Я невольно задумалась о Бекки. – Давно вы знакомы с господином Эртоном?

– Сколько себя помню. Точнее, сколько помню себя в Индии – я с детства путешествовал вместе с отцом и был вхож в семьи местной знати. Одной из них и была семья Ричарда.

– У него ведь иное имя. Радж, верно?

– Значит, успели поладить?

– Ревнуете? – Я хитро улыбнулась, но внутри поразилась собственной дерзости. Именно так бы и вела себя баронесса Луиза Ле Клер, что решила напомнить о себе в столь неподходящий, интимный момент.

– А если и ревную?

Такого хода я не ожидала. Думала, он станет утверждать обратное, поэтому мои губы сомкнулись, давая время выдумать следующую реплику и шахматный ход.

– Полагаю, сказала бы, что ваши узы выше любой ревности, милорд. Вы всегда были так дружны? Поладили сразу, как встретились?

– Почти. Когда нам было лет по двенадцать, он чуть не проткнул меня саблей.

– Что?!

– Случайность, чистая случайность! Неудачная игра с оружием.

– О Фортуна! Права была матушка, воистину мужчины – это случайно выжившие мальчики!

– Твоя матушка – мудрая женщина.

Так и есть, упокой Господь ее душу.

– А ваша?

– О да. Умная, заботливая. Самая добрая душа из всех, кого я знаю.

– Путешествовала ли она вместе с вами? – спросила я с осторожностью, не зная, можно ли бередить эту рану. В комнате картин он высказался о леди Элизабет довольно сухо.

– Нет… – не вполне уверенно ответил он. – Здоровье не позволяло.

– Жаль, что ей не довелось увидеть красоты Индии.

– Да. Жаль. Но то, что она не застала страну сейчас – не жаль вовсе. – В голосе звенела сталь, пока фигуры одна за другой перемещались по доске.

– Асим рассказал, что в стране голод…

– Хм. Вот уж не думал, что у Асима такой длинный язык.

– Вовсе нет, это я очаровательна.

– Не поспоришь, Джесс.

– Это правда? Все из-за Ост-Индской компании?

– Да. Мне не хотелось бы омрачать ночь подробными описаниями варварства и жестокости, на которое способны англичане, но это так.

Вот оно, верно догадалась. Даже после открытия губительных свойств опиума ты не остановил торговлю, ты хочешь отомстить.

– Ваше сердце болит за простой народ… – размышляла я вслух. – И в прислуге вы видите людей… Вы хороший хозяин.

– Кажется, весь Хэмпшир считает иначе.

– Весь Хэмпшир – глупцы.

– И только Джесс самая умная?

– Самая не самая, да только шах вам вот-вот поставлю.

– Хм. Неплохо. – Потерев подбородок, он занес руку над фигурами.

– Милорд… Что будет с Индией, если ничего не изменится?

– Обязательно изменится. Не хочу показаться самонадеянным или чересчур амбициозным, но я планирую использовать свое влияние, чтобы изменить политику компании.

– Как? – Заняв место Гастингса на посту губернатора Бенгалии?

– Заняв место нынешнего губернатора Бенгалии.

Быть может, я и вправду самая умная?

– Действительно, амбициозно. И что для этого нужно?

– Получить поддержку парламента, для начала.

– А для этого необходимо… – Я неловко прочистила горло. – Вступить в брак с мисс Бэлл?

– Верно. – Улыбка погасла, подобно звездам в предрассветный час. – Ты сообразительна.

Я потупила взгляд. Вся спесь куда-то растерялась с упоминанием брака, потому продолжала я робко:

– Милорд… Расскажите, как учились музыке.

– Как и все. Матушка играла на фортепьяно, а я всегда крутился рядом, просил и показать, как извлекать звуки. Затем появился учитель, благодаря которому смог постичь скрипку, а на ситаре научился сам.

– Не могу представить, каково это… Почему вы так редко играете?

Дрогнувший огонек очертил тень светлой грусти на его лице.

– Твой ход.

– Но вы не ответили.

– Не знал, что это допрос.

– Что, если так? – рискнула я, вкусив вседозволенности.

– Тогда один вопрос от меня, один – от тебя. Идет?

В этот миг я была готова открыть ему и душу, и сердце – настолько притягательным был Генри Одерли в томном полумраке свечей.

– Идет. Так почему вы редко играете?

– Не хочу, чтобы кто-нибудь знал.

– Почему?

– Мой черед, любопытная Джесс. – Он забрал моего ферзя. – Почему не побоялась идти на службу в Дарктон-Холл?

– Не касались меня дурные слухи, милорд. А как коснулись – я уже здесь была и в северное крыло была призвана. Отступать некуда.

Он кивнул, усмехнувшись себе под нос.

– Почему вы не хотите, чтобы кто-то знал о вашем таланте?

– Потому что у меня нет таланта.

– Так нечестно! – воскликнула я, возмущенная и его уловкой, и блестящим ходом, забравшим моего коня. – Вы не ответили!

– Почему же, ответил ровно на тот вопрос, который ты задала. Теперь мой черед. Чем бы ты хотела заниматься, если бы не служение господам? Если бы у тебя был любой выбор?

Право, я об этом не думала… Все, что занимало мысли, – возвращение домой, а после жизни будто не существовало. Кажется, ее не было и в последние четыре года – ослепленная заветной целью, я не замечала ничего вокруг. Но ведь я не умерла, дни мои продолжались… Неужели в них не было совсем ничего примечательного?

Закусив губу, я отчетливо увидела перед глазами сверкнувшее детское личико Жюли, и как мы вместе играли в куклы. Затем появилась Энни и ее попытки прочесть свое первое слово. Сорванец Кензи из Эймсбери, чью жизнь я так наивно попыталась наладить всего за один разговор.

– Я бы хотела выучиться грамоте и наукам, милорд, – прошептала я, глядя на пустеющую доску. – А затем учить этому детей.

Теплая ладонь накрыла мою, передавая волнующую дрожь, и он переплел наши пальцы.

– Я могу помочь, – ответил также тихо.

Нет. Нечего ко мне с добром относиться, давать надежд и обещаний, которые сдержать не сможешь.

Я аккуратно высвободила ладонь, лишаясь мягкости его кожи.

– Мне бы ваше чувство юмора, милорд. – Голос прохрипел октавой ниже, и я вновь постаралась сосредоточиться на игре.

– Джесс, подумай над моими словами. Я не святой и жизни праведной не вел, но если и есть во мне что-то честное, так это вес моих обещаний. Если захочешь, я могу помочь. Подумай.

Нет. Не будь хорошим. Я обманываю тебя.

Глаза стыдливо спрятались за шеренгами белых фигур, что толпились на его стороне стола.

– Кажется, у меня последний ход, милорд. – Я самоотверженно отдала ферзя, сквозь которого он добрался до короля. С мягким стуком коронованная фигурка завалилась на доску, констатируя мое поражение.

– Шах и мат, – прошептал он, не отрывая от меня взгляда.

Я проиграла. И речь вовсе не о шахматах.

* * *

Безумие забурлило в венах, расплавило плоть, сорвало с нас маски и жалкие куски здравомыслия.

Он набросился на меня. С глухим стуком полетели на пол резные фигурки, опрокинулась доска, наша игра сгорела в обрывках памяти под натиском удушающей страсти.

Руки. Его руки были повсюду. Они сжимали мое лицо, шею, путались в волосах и прижимали меня к себе – так неистово, так жестко, словно если отпустит – исчезну. Растворюсь. Погибну. А я уже погибала, когда земля ушла из-под ног. На короткий миг я лишилась опоры, прежде чем он опустил меня прямо на стол, коленом раздвинул ноги. Закрыв глаза, я запустила пальцы в его волосы – шелковой лентой они проскользили по огрубевшей коже ладоней, и я сжала прядь, не желая выпускать ее. Эти волосы, глаза его, губы, язык – все смешалось в едином порыве оголенного влечения, раскаленного, беспощадного, но какого же приятного! Облизнув кончиком языка мочку уха, Генри опустился ниже, покрывая поцелуями ключицы. Я теряла сознание, едва не выла от желания, что толкало бедра ему навстречу. Когда он приложил ладонь к моей груди, золото в глазах расплескалось от озорной улыбки. Почувствовал, что сердце вот-вот выпрыгнет. Один мягкий толчок – и я уже лежала на столе, а он нависал надо мной, нетерпеливо задирая шуршащие юбки.

– Останови меня. – Черная прядь спадала на помутненный взгляд. В ответ я смогла лишь пискнуть, выгибаясь навстречу длинным пальцам.

Он впился в шею, недовольно рыча, и от этого звука я едва не лишилась чувств.

– Пожалуйста… – всхлипнула, готовая расплакаться от тугого напряжения между ног. Спину холодило дерево столешницы, по которой беспорядочным ворохом рассыпались кудри.

– Остановиться? – Он и на дюйм не успел отстраниться, как я сжала его кисть.

Нет! Нет! Нет! Порывисто обхватила его лицо руками, заставляя склониться ниже, и животом ощутила возбуждение, натягивающее плотную ткань брюк. Я застонала, не в силах держать желание где-то в горле. Рот наполнился слюной. Генри приподнялся надо мной, чтобы освободить от нижних юбок, будь они прокляты, но вдруг замер.

Шаги.

Испуганный взгляд на дверь.

Тук-тук-тук.

– Милорд, все в порядке? Я слышала шум…

Приглушенный голос Констанции прервался скрежетом поворачивающейся ручки, и доля секунды показалась мне вечностью.

– Не сейчас, Констанция! – рявкнул Генри, а я даже воздуха для испуганного вздоха в грудь набрать не успела. Еще миг – и вот я уже стою на ногах в груде шахматных фигур, волосы непослушной копной спадают на грудь, а колени подкашиваются.

Ледяные глаза экономки распахнулись нечеловеческим ужасом. Будто узрев пред собой живого покойника, она вся побледнела, а я облокотилась поясницей о стол, на который впредь никогда не смогу смотреть спокойно.

– Никакого шума, Констанция. Доброй ночи, – сказал Генри, не удосужившись даже объясниться. Бесцеремонность происходящей ситуации окатила меня водопадом, и я опустила глаза, желая провалиться под землю.

Адовы черти, что я творю?!

Простояв еще с пару секунд с открытым ртом, экономка наконец поклонилась и поспешила покинуть залу. И, к моему болезненному удивлению, после нескольких ударов сердца граф попросил меня последовать ее примеру и отправил спать.

* * *

Ночь была мучительной. Бесконечно долгой и вязкой – до самого утра я упивалась вспышками прошедшего вечера, а потому встала невыспавшаяся и разбитая. Брела по коридору серой тенью, стараясь не возвращаться к мыслям о губах милорда, но они были сильнее меня.

– Глупая… глупая, глупая! – бубнила себе под нос.

Хорошо, что он меня отослал. Плохо, что своей головы у меня на плечах нет.

Из размышлений выдернул тот же стук каблучков, что удержал и вчера от падения в бездну.

– Джесс, – она выплюнула имя как оскорбление. – Оставь в кабинете и проси милорда смотреть как можно скорее.

Я даже не успела заметить, как она вручила мне три листа каких-то бумаг и бросилась прочь. Еще пару мгновений я рассеянно глядела ей вслед, гадая, что экономка теперь думает обо мне.

Думает как есть. Что я – падшая женщина.

Я тряхнула головой, обращаясь к бумагам.

Вот и нет. Бал уже на носу, ей есть о чем тревожиться.

Будто в подтверждение мыслей взгляд коснулся чернеющих букв: «Список приглашенных».

Бегло просмотрев первый лист, я обнаружила множество знакомых фамилий, вроде Бэллов и Солсберри, а вот второй не дал ни одного знакомого имени.

Кроме одного.

«Офицер дворцовых кавалерийских войск, сын сэра Стэнли Нордфолка, Питер Нордфолк».