Клянусь Фортуной, он выглядел устрашающе. Хищный взгляд вонзался когтями в кожу, достигал сердца, давал отчетливую команду бежать.

Эттвуд же, упавший в кресло, не чувствовал опасности – то ли оттого, что беседовал с Ричардом, то ли от количества выпитого вина.

– Виски, милорд, – предложил граф, и я тут же протянула гостю бокал. – Ваш любимый.

– Шотландский? – не веря своему счастью, спросил Эттвуд.

Не теряя ни минуты, он осушил напиток залпом, и я поспешила налить следующий. Воздух загустел и давил на плечи – не только из-за запаха спиртного, но и из-за неприятного предчувствия, которое завязывалось узлом у меня в животе.

– Ваше сиятельство, я едва не забыл! Наслышан, что вы курите. Верно? – Из кармана показался золотой портсигар, исторгнувший запах табака после звонкого щелчка. – Из Испании привез.

Короткий взор на Ричарда. Обратно к гостю. И Генри медленно принял сигары.

Ни разу не видела, чтобы он курил. Да и запаха никогда не чувствовала…

– Вы внимательны. Благодарю. Столь ценный подарок стоит сохранить до момента более торжественного, как, например…

– Ну что вы, я настаиваю! И с удовольствием присоединюсь к вам.

Генри вновь покосился на Раджа, и мне показалось, что тот едва заметно кивнул.

– Что ж, раз так…

К моменту, когда сигара коснулась его губ, Эттвуд уже вовсю курил. Комнату заволокло дымом – черным и зловещим, он клубился, оседая на мебели и портьерах.

Генри неторопливо поджег сигару и… закашлялся. Продолжительно и гулко, будто бы не курил никогда до этого. Я вмиг оказалась рядом со стаканом воды. Когда воздух в его легких кончился, он сделал несколько жадных глотков и отдышался.

– Тяжелые, – только и сказал он, отводя от себя сигару как можно дальше. Я с облегчением выдохнула, отходя к стене.

– Конечно. В Испании только такие и курят при дворе, и знаете…

– Давно вы были в Испании? – бесцеремонно перебил Генри.

– Ах, Испания! – воскликнул польщенный гость. – Что за прекрасная страна, ваше сиятельство! Классицизм, вино, коррида…

– Давно вы были там?

– Да уж, много времени прошло… – Он отпил виски, а затем сразу же затянулся. – Около года, а быть может, и полутора…

– Вы так красиво рассказываете, милорд, должно быть, часто бывали там? – вкрадчиво спросил Ричард.

– Я по сути своей хороший рассказчик, мой индийский друг! Когда обедал у самого герцога, все слушали о моей подготовке к путешествию в Новый Свет!

– Джесс, – ледяной голос Генри обратился ко мне. – Принеси еще бутылку.

Он говорил тихо, будто не хотел прерывать царящую вакханалию. Я осмотрела сосуд с янтарной жидкостью, коей оставалось не меньше половины. Ответом на мой немой вопрос стал кивок его головы в сторону двери.

Прогоняет меня. Он меня прогоняет! Сейчас, когда они почти дошли до самой сути?! Ну уж нет!

Нужно остаться! Столовую еще убирают, я не смогу подслушать за дверью!

– Погодите… четыре года назад… – Глаза Эттвуда проплыли по комнате, в попытках разглядеть в дыму хоть одну связную мысль. Вместо этого они замерли на мне.

– О! – Проблеск осознанности озарил раскрасневшееся лицо. – Ты похожа на… на… вспомнил! – Прежде чем я успела лишиться чувств от страха быть разоблаченной или от отсутствия свежего воздуха, гость неуклюже махнул рукой, и бокал виски полетел на пол.

Резкий визг разбивающегося стекла заполнил комнату.

Мой шанс!

Я бросилась к ногам омерзительного, напившегося гостя, чтобы устранить последствия его оплошности, а заодно спрятать лицо.

Он пьян – слова его не будут иметь веса, даже если уличит в сходстве с сестрой.

Опустившись на колени у его ног, я принялась поднимать осколки и отмахиваться от тошнотворного запаха спирта. Ожидала, что они продолжат странный допрос, что смогу узнать, в чем граф подозревает этого пьяного идиота.

Чего я не ожидала, так это что пальцы, пропахшие табаком, схватят меня за подбородок и заставят смотреть в блестящие глаза.

* * *

Пунцовые щеки и смрад только усугубляли печальное зрелище. Ты жалок, будущий маркиз Дорсета.

– Какое… милое личико… – Пальцы сдавили лицо до боли, задрали выше.

Не просто праведный гнев распалился в моей душе, о нет.

Этот мерзавец нелестно отзывался о сестре, назвав ее безродной псиной.

Он считает женщин украшением дома.

Он коснулся меня без разрешения.

Он – такой же подонок, как Питер Нордфолк.

Повинуясь ненависти, охватившей тело, я со всей силы впилась зубами в его руку. Он пронзительно завопил, как заколотая свинья, попытался сбросить меня, но хватка была сильнее. Я ощутила железный привкус крови во рту, когда порывистым движением меня откинуло в сторону, а Эттвуда подняли над землей за грудки.

Я отползла как можно дальше. Едва слышала, что творится вокруг – так сильно шумел в ушах гул, так громко я дышала. Попыталась сглотнуть, не вышло – от вкуса крови и смрада алкоголя мутило. Только прислонившись к стене, смогла вычленить две мужские фигуры сквозь пелену дыма и жгучей ярости.

– Больной ублюдок! – рычал Генри в лицо подонку. – Думаешь, тебе позволено ее трогать? Я поочередно отрублю тебе каждый палец, которым ты ее коснулся! – Он тряхнул гостя. – Где ты был зимой четыре года назад?!

Ошарашенный Эттвуд, казалось, совсем не понимал, что происходит.

– Я… – промямлил он. – Что?..

– Зима тысяча семьсот семьдесят пятого! – Он встряхнул его еще раз, но ответа не последовало. Тогда, опустив юношу на землю, Жестокий Граф схватил его за горло. В черных зрачках плясало пламя каминного огня и испуганное лицо Эттвуда.

– Я не… – Он закашлялся, царапая руки милорда. – Я не знаю! Я ничего не делал!

– Где ты был? – зашипел Генри в багровое лицо несчастного.

Радж, подскочив к другу только сейчас, обеспокоенно сказал:

– Тише. Иначе убьешь его.

– Я был… Я был… в Австрии в декабре, в январе вернулся на пару недель, а затем, затем… – Красное лицо пыталось выдавливать звуки сквозь мертвецкую хватку графа Одерли.

– С кем был в Австрии? – рычал он. – Кто подтвердит?

– Тетушка Элоиз, отец, семейство Блэкфортов, у… У которых мы… гостили…

Отчаянные хрипы требовали воздуха.

Рука Ричарда по-отечески легла на плечо Генри.

– Не надо, друг. Отпусти.

Но граф Одерли не слушал, не мог слышать – все тело его жаждало возмездия, весь он стал слепой ненавистью, что могла переломить человеческую жизнь легко, будто та была соломинкой. Он горел. Он хотел убить его.

Я не знала, что делала. Желание видеть смерть этого подонка было сильно, но страх был сильнее. Страх всегда сильнее.

Тебе нельзя убивать его! Нельзя!

Лишь эта мысль завладела мной, оттолкнула тело от стены и заставила ползти к камину. Звуки, голоса и возгласы, жар огня, его злость и моя собственная, табачный дым и запах алкоголя – все смешалось в беспросветное полотно, что нужно было разрубить. Прекратить. Закончить.

– Хватит, – прошептала я скорее самой себе, нежели спорящим мужчинам. Не хочу ненависти. Я не хочу секретов, чудовищного спиртового смрада и грязи допросов. Пальцы потянулись к чугунной кочерге, что подпирала камин.

– Если я узнаю, что хоть одно твое слово было ложью, если хоть одно разойдется с действительностью… – говорил разгневанный Генри. – Твоя смерть будет такой же кровожадной и бессердечной, как…

Он не успел договорить.

Чугунная кочерга с глухим стуком обрушилась на голову Эттвуда со спины, и обмякшее тело рухнуло на пол.

* * *

Три пары глаз смотрели на тело.

Стало вдруг так тихо, что потрескивание огня заглушало бешеный бег сердца. Мы стояли безмолвно, глядя на Джорджа Эттвуда, стояли и стояли, и, быть может, прошло лишь несколько мгновений, а может быть, и часов.

Первым очнулся Генри. Когда грудь его перестала вздыматься тяжелым дыханием, он опустился и проверил пульс на запястье гостя.

– Жив.

Кажется, Ричард тоже вышел из оцепенения и что-то говорил. Возможно, даже зашевелился или подошел к другу – я не знаю. Не могла перестать глядеть на Эттвуда. Лицо его приобрело привычный оттенок, щегольской костюм смялся рябью складок, глаза были закрыты, и распластался он в столь странной позе на полу…

На полу?!

Я вдруг отшатнулась, упершись спиной в стену.

О господи!

Бросила испуганный взгляд на свои руки – они сжимали кочергу. Тут же разжала их, что оказалось сложнее, чем я думала, и орудие со звоном упало, оказавшись подле Эттвуда.

– О господи… – Голос оцарапал пересохшее горло, пока я осознавала произошедшее. – Я не… я не…

Прижавшись к стене всем телом, я хотела просочиться сквозь нее, исчезнуть из этого кошмара. Я никогда не делала ничего подобного.

Ричард задел кочергу ногой, когда водружал на себя тело, и задел повторно, когда выносил его из комнаты.

Генри оказался рядом. Мое лицо осторожно накрыли его теплые руки, огладил щеки с таким трепетом, будто я – хрустальная.

– Ч-что вы делаете? – Голос дрожал так сильно, что я сама не поняла, что сказала.

– Дыши, непослушная.

И я дышала. Сглатывая слезы, дышала жасмином и табаком, желая лишь вновь обрести власть над телом. Не получалось. Чем ярче пылали перед глазами картинки свершившегося – тем труднее было сдержать слезы.

Подушечкой большого пальца он стер первую капельку, катящуюся по щеке.

– Не плачь. Он не заслужил, слышишь меня? Джесс. – Он прижал меня к груди и обнял так крепко, будто желал слиться в единое целое. – Тише. Сильная. Смелая. – Отдалившись лишь на миг, произнес: – Прости.

Его губы обрушились на мои страстным поцелуем – требовательным и отчаянным.

До ослабевших коленей и головокружения, до соленых слез и мурашек по хребту – вот как сильно я в нем нуждалась. В запахе, ладонях, языке, что так бесцеремонно скользнул мне в рот и углубил поцелуй. Он был горьким, как табак, и терпким, как жасмин. Кажется, непристойный вздох вырвался прежде, чем я успела его сдержать. Он позволил глотнуть воздуха, но отпустил ненадолго.

Я умирала. Сгорала, обжигаясь об него. Помнила, как ранил своим равнодушием, но не могла остановиться – настолько живым и настоящим он был сейчас!

– Хочу знать о тебе все, – шептал, оглаживая мою спину. – Кто ты, Джесс?

– Зачем вам? Вы же не… Вы… Я…

Я лгунья.

– Непослушная. Дикая. Мне должно выпороть тебя, лишить места или вовсе отправить к констеблю, но я не буду этого делать. С Эттвудом ты поступила так, как он заслужил, но ты ослушалась меня, когда приказал выйти.

Он не дал ответить – целовал, будто не мог насытиться.

– Что с ним будет? – спросила я, как только он позволил.

– С Эттвудом? О, он придет в себя, проспится, отправится домой. К сожалению. – Когда поцелуи накрыли шею, я невольно откинула голову и растворилась в будоражащих ощущениях.

– А как же… Как же его травма?

– Скажем, что будущий маркиз так напился, что упал и приложился головой о камин. – Слова опалили кожу над ключицей. – Придумаем пару неприглядных подробностей, которые отобьют желание распространяться о вечере. В обществе ходят слухи о его пьянстве, и усугублять их ему бы не хотелось.

– Вы думаете, он не… Не вспомнит? – Я едва могла облечь в слова мысли, которые были совершенно в другом месте, но никак не с покалеченным Эттвудом.

Черные глаза блеснули, когда он чуть отстранился, проведя ладонями по моим плечам.

– Полагаю, нет. Но даже если и вспомнит, как ты думаешь, сам-то сможет поверить в то, что его смогла одолеть служанка? Я возьму вину на себя. Скажу, что повздорили. Тебе нечего бояться.

– Вы ведь и правда повздорили… – осторожно начала я, пока в памяти воскресала ужасающая сцена. Граф отступил, унося с собой тепло собственного тела и жасминовый запах. – Милорд… Мне казалось, вы убьете его.

– И решила не допустить этого? – Любой намек на улыбку исчез.

– Возможно. Хотелось прекратить все это. Мне было страшно. Что заставило вас… В чем он виноват?

– Судя по всему, ни в чем. Но это еще нужно проверить.

– Милорд, позволите…

– Нет. Джесс. Об этом более говорить не позволю. Ты не должна была становиться свидетельницей этой картины, и тем не менее я рад, что ты ею стала. Не прояви ты характер, я действительно мог бы не рассчитать свои силы. Прости, что напугал тебя, и… Пойдем. Поможешь расцарапать ему руку.

– Ч-что?

– Ты укусила его. Это улика, которую нужно скрыть, – беспристрастно сказал он. – К тому же не хочу, чтобы следы твоих зубов и губ красовались на другом мужчине. Идем.

Как ни в чем не бывало он вышел из комнаты, оставляя меня краснеть до самых кончиков ушей.

* * *

Остаток вечера я провела подле графа, Ричарда и Эттвуда, мирно спавшего в одной из гостевых комнат. Лишь раз он пришел в себя, чтобы выпить воды, а затем вновь уснул.

Генри превратил следы моих зубов на руке в сплошной глубокий порез и перевязал кисть горе-маркиза, затем мы приняли доктора, который осмотрел несчастного и дал утешительные прогнозы. Уже сидя в кабинете Генри, мы в подробнейших деталях продумали легенду, что донесем до отца Эттвуда и общественности. Граф сразу же написал письмо с объяснениями маркизу, выспросил про лучшие места для отдыха в Австрии, а также письмо Аделаиде – рассказал о произошедшем.

Ужас случившегося зиял в груди раной, но вместе с тем открыл две важные вещи: первая: я могу постоять за себя, когда это необходимо; вторая: этот вечер сплотил нас, повязав общим секретом.

Жар бил по костям, когда я осознавала себя рядом с ними в ночной темноте кабинета. Мужчины вели меня со мной как с равной, они общались свободно, будто и не было никаких тайн, не было пропасти наших положений. Произошедшее сроднило, но и обнажило жуткие стороны каждого из присутствующих.

Раджа, безмолвно наблюдавшего за совершением преступления.

Меня, что сумела обезвредить высокопоставленного мерзавца.

И Генри, чья гневливая агония едва не стоила жизни несчастному Эттвуду.

Он кого-то ищет.

Допрос гостя явил правду, ясную, как день: все это время Генри Одерли искал виновного в некоем ужасе, что произошел зимой четыре года назад. Хэмпширские убийства – попытка протянуть к ним руку, а вынужденная немота слуг – необходимость эти попытки скрыть.

Теперь главный вопрос, на который я должна ответить: что случилось четыре года назад?.. Злосчастный портрет был написан в том же году.

– Аделаида будет в ярости, – покачал головой Ричард, сидевший со мной за небольшим столиком у залитого луной окна. Генри все еще писал письма, отказавшись от чая.

– Уверен, так и будет, – ответил он. – Она так старалась сделать этот вечер менее…

– Кровожадным, – подсказал Ричард.

– Да… И все без толку.

В который раз я ощутила, как пламя стыда лижет мне щеки.

– Мне очень жаль, милорд…

– Перестань, – протянул Генри, явно утомленный моим тысячным извинением. – Давайте сменим тему. Конфликт исчерпан, ситуация улажена, мы сделали все, что могли.

– Поддерживаю, сменим тему! Итак… Где ты научилась драться, Джесс? – усмехнулся Радж и бросил озорной взгляд на графа.

– Нигде! Я не хотела, это было…

– Эй, все хорошо, я пошутил! Ты молодец, что не дала себя в обиду, надеюсь, его рука будет болеть долго.

– Милорд, если позволите спросить… – Я обернулась к Генри. – Я никогда не видела, чтобы вы курили.

И губы ваши никогда не отдавали табачной горечью.

– Раньше курил. Теперь нет. Кажется, ты хотела проведать свою сестру, – перевел тему он. – Когда хочешь ехать?

– О. – Я тут же отставила чашку и вытерла руки о передник, собираясь с мыслями. У меня есть вся нужная информация, осталось лишь увидеться с мистером Холтом. – Разрешите в понедельник?

– У тебя есть сестра? – вклинился Ричард. – Старшая?

– У меня две сестры, господин. И старшая тоже есть.

– О, раз старшая, значит, кочергой машет ловчее тебя?

– Ничем она не машет! Она очень добрая и отзывчивая!

– Вот, значит, как? – скрестив руки на груди, спросил Генри. – Вся спесь и храбрость достались тебе?

Мужчины легко рассмеялись, пока я краснела из-за содеянного. Ладно, пускай подшучивают, если это поможет нам стать ближе. В интересах дела, разумеется.

– Полагаю, что так, милорд. Хотя в детстве она охотно показывала характер, мы дрались, и не раз.

– Ах во‐о-от что, – протянул Ричард. – Значит, ты у нас дама в боях закаленная?

– Еще каких! – сдалась я. – Знали бы вы, что такое драка за… соломенную куклу! Не удивлялись бы так моим умениям.

Ричард растаял в широкой улыбке.

– У вас нет братьев или сестер, господин? – обратилась я к нему.

– По крови нет, но жизнь связала меня с этим угрюмым негодяем так тесно, что уже и братом его могу назвать. Верно, Генри?

– Верно.

– А у вас, милорд? – Я не надеялась, что он расскажет о сестре из Индии, но попытаться стоило.

– Нет. Единственный ребенок. Но мы с Раджем знакомы с детства, поэтому, полагаю, всю прелесть братских отношений я сумел познать даже больше необходимого.

Повисла немая пауза, а мужчины обратились в задумчивость. Я не успела развить тему, прежде чем Генри поднял голову.

– Значит, в понедельник. Хорошо. Надолго собираешься ехать?

– Спасибо, милорд. Вернусь вечером следующего дня.

Коротко кивнув, Генри сложил бумаги в ящик стола, а я начала убирать комнату. Когда все было закончено, я поклонилась и шмыгнула за дверь. Уходить, впрочем, совсем не спешила.

– Она хорошая, – сказал Радж спустя пару безмолвных мгновений. – Слишком хорошая, чтобы так ей врать.

– Знаю, – устало ответил Генри. – Поэтому ничего ей не предлагаю. Нечего предлагать. Если не женюсь на Виктории, Уильям не поспособствует назначению на должность.

Что?! Какую?!

– Мне жаль. Мне очень жаль.

– Спасибо. За твои слова и за то… что понимаешь.

– Я разделяю твою боль, но вот понять ее никогда не смогу. В отличие от Аделаиды.

– Да… Надеюсь, ее сочувствия будет достаточно, чтобы завтра избежать сцены.

– О не-е-ет, – прошептал Ричард. – Если она приедет завтра после твоего письма – а она приедет, – сцены не избежать.

– Нам придется несладко, да?

– Несомненно. Нам несомненно придется несладко, когда сюда нагрянет леди Солсберри.