Хор смеющихся голосов прислуги распевал балладу. Я слышала ее впервые, и только потому не могла подпеть, хотя душа моя страсть как этого желала. Отвлечься от разговора с графом, после которого я чувствовала себя чуточку живее хладного трупа, – таким красочным эпитетом меня наградила Бекки, что звучно горланила каждое слово.

– Поверить не могу, что ты не знаешь баллады о королеве Элинор!

– Вообрази! Вдовствующая госпожа таких песен не жаловала. И почему это, интересно? – Я притворно задумалась, отрываясь от чистки ковра.

– Так то госпожа, а чего это, с прислугой совсем не водилась? И росла тоже в господском доме, поди?

– Водилась, конечно, – приосанилась я, пряча неуверенность. – У нас пели другое. «К двум сестрам в терем над водо-о-ой, Биннори, о Биннори…» – начала я единственные строки, которые запомнила со времен службы у Джона.

– А, так она уж старая, я в последний раз такое в детстве слыхала. А тем Рождеством в трактире потешную тянули, ой, Джесс! – Она прижала руку к груди. – Как бишь там было? Про конюха, что за хозяйской женой приударил! Я тогда так смеялась, что эль носом шел!

Живо представив эту картину, я сама не удержалась от улыбки. Фортуна, спасибо за встречу с Бекки. Не знаю, как бы справлялась без нее.

Слуги продолжали петь, занимаясь своими делами. Чем ближе подкрадывалось Рождество, тем больше радости освещало хмурый Дарктон-Холл. Простые люди предавались своим простым мечтам: навестить родителей, наесться мяса, обойти трактиры да потратиться на новую обувь. Меня же в это время тяготили совсем другие рассуждения, и не только потому, что на Рождество мне было некуда ехать.

– Чего лица-то на тебе нет, Джесс? Совсем граф взъелся, не пойму? – заботливо спросила подруга.

– А что, поговорить с ним хочешь?

– Боже упаси! И экономки хватает, чтоб у нее язык отсох.

Как по зову, дверь большой гостиной залы отворилась, и предстала прямая, как палка, Констанция Клиффорд.

– Про серого речь, а серый навстречь, – одними губами сказала мне Бекки.

– Двое к прачкам, забрать и погладить белье. – Ледяной голос эхом отскочил от стен, оставляя на них изморозь.

Все тут же опустили голову и с особым рвением продолжили работу. Хуже глажки была только стирка, и неудивительно, что желающих не было. Цепкие глазки экономки забегали по нам в поисках сегодняшних жертв.

– Люси. – Голос выхватил первую. Девушка моментально побледнела и едва не выронила из рук тряпку. – И…

– Я пойду. – Я поднялась с колен, отряхивая руки от густой пены. С десяток пар глаз изумленно уставились на меня, но только в одних горел огонь неподдельного страха.

– Люблю помогать. Да, Люси?

И без того бледная девушка совсем слилась со стеной. Уверена, она не знала о том, что раствор в ведре оказался отравой, уверена, что ее использовали. Небось Анна прикинулась, что подшутить надо мной хочет, а глупышка Люси и поверила. Но важно не это. Важно, что именно она в начале службы рассказала мне о побеге Лоры.

Пришибленная испугом, служанка даже не кивнула мне, и только приказ экономки вывел ее из оцепенения:

– Отлично. За мной.

Наспех обтерев руки о передник, я успела подмигнуть Бекки и вышла из большой залы. За нами потянулись облегченные вздохи, после которых продолжилась песня.

* * *

Как только дверь жаркой комнаты затворилась за Констанцией, Люси тут же бросилась ко мне.

– Джесс, я не знала, клянусь тебе, не знала! Как услыхала, что ты ногу обожгла, так чуть ум за разум не зашел, думала, ну точно Джесс на меня будет злиться, и поделом мне, поделом! – Она схватила меня за руки. – Пожалуйста, прости, да если б я знала, что там такое, я б в жизни ее не послушала, клянусь, не знала, клянусь Всевышним! – Она вдруг начала креститься, и я поспешила закончить эту исповедь, пока прачки за стеной не услышали ее стонов.

– Тише ты, Люси, знаю я, знаю!

– Знаешь?!

– Конечно. Не за что тебе со мной счеты сводить, чтобы такие интриги плести. Подговорили тебя.

Люси стыдливо опустила взгляд на стопку белоснежного белья.

– Можешь не говорить, кто просил. Знаю, – сказала я, силясь разложить на широком столе первую простыню.

Девушка помогла и обернулась к массивной печи, на которой грелись два чугунных утюга.

Хвала Фортуне, что гладить я научена.

Сморщившись от тяжести новой ноши, я подняла утюг за деревянную ручку и водрузила его на простыню, сразу же принявшись за дело. Если оставить хоть на пару секунд – ткань начнет тлеть.

– Ты за этим со мной вызвалась, да? – спросила Люси, вторя моим движениям. – Чтобы поговорить?

– Да, но не только об этом. Неспокойно мне, Люси.

– Что стряслось?

– Вся эта история разозлила меня не на шутку, оно и понятно. Но есть еще кое-что, что никак из головы выкинуть не могу. До меня ведь в северном крыле Лора служила. Могла ли Анна с ней так же обойтись, что та взяла да и сбежала?

– Этого не знаю, но… Разве ж это причина бежать? Могла б ведь и экономке пожаловаться или господину самому, если б уж совсем невмоготу бы было. Чего ж место-то терять? Не знаю, Джесс, не знаю… – Она вернулась к глажке, и я поспешила сделать то же самое.

– А мне это покоя не дает, – настаивала я. – Одна, в ночи, и убежала… Успела она хоть денег скопить? Было ей, куда идти?

– Ох, о деньгах не знаю, недолго ведь прослужила, но семья была у нее, говорила, западнее. Как бишь… В Эймсбери.

– Эймсбери…

Если в деревне смогу взять извозчика, по сухой погоде туда полдня езды.

– Хорошо, что к семье отправилась. Не искал ее тут никто?

– Да кто ж будет, прислуга-то бессильна, а про милорда и знать не знаю. Экономка ничего после ее побега не сказала. И в деревне я ничего не слышала.

Сложив простыню без единой морщинки, мы приступили к следующей. Я утерла пот со лба, прежде чем вновь поднять утюг – жар печи делал и без того тяжелую работу невыносимой. Спустя дюжину простыней и наволочек я уже не чувствовала рук.

– И чего тебе в северном крыле не сидится? – спросила Люси, глядя на мои потуги.

– Скука там. Никто песен не поет, вот и бегаю к вам.

И чтоб в глазах этих проклятых не тонуть.

– И как экономка не отсылает?

– Не любит меня. Видела – она ж и бровью не повела, когда я гладить вызвалась. Сразу приказала за собой следовать.

– Ну да… А чего не любит? Провинилась перед ней чем?

– Может, и так… – Я размяла затекшую шею. – А тебя за что?

– В воскресенье после положенного воротилась. Загулялась, времени счет потеряла, обернуться не успела – темно! Вот и расхлебываю. – Робкая улыбка коснулась ее губ при воспоминании о выходных. Такая улыбка могла говорить лишь об одном.

– Люси! – воскликнула я, напустив на себя восторженную радость. – Что я вижу? Ты влюбилась?

Меня сейчас стошнит.

– Да ну, что ты выдумываешь! Так, болтаю с местным пекарем!

– Вижу, вижу, как покраснела! – Голос мой сделался прямо-таки сахарным. Когда собственная влюбленность безвозвратно растоптана, чужая кажется омерзительно-противной. – Рассказывай! Пекарь – это который? Темноволосый такой, высокий?

– Нет, это Хью, а мой – светловолосый, светлоглазый… – мечтательно протянула она.

– Ага, значит, уже твой? – рассмеялась я. – Все равно не понимаю, о ком ты. Как, говоришь, зовут его?

– Харви. Харви Льюис.

– Льюис… – Я не знала такого юношу, но предвкушение легкой победы подняло настроение. – Люси Льюис! А красиво-то как звучит!

– Да ну тебя! Пока Люси Кук останусь, а то уже успела меня замуж выдать!

– Очень приятно, Люси Кук. Я – Джесс Лейтон.

– Лейтон? Не с севера, случайно?

– С северо-востока, – соврала я. – А что, знаешь еще Лейтонов? Фамилия-то расхожая.

– Да, как будто знакомое что-то, может, и Мэри наша тоже Лейтон будет? Спроси у нее!

– Мэри Лейтон? Звучит уж всяко лучше «Джесс Лейтон», глупое имя какое-то.

– Да благо и мы не голубых кровей, чтоб о таком переживать, – справедливо отметила Люси, складывая очередную наволочку в аккуратную стопку.

– Вот «Лора Лейтон», кстати, звучит куда лучше…

– Да уж. Не обижайся, но и правда, красивее. Куда уж там ее настоящей фамилии. Сама-то она Баттлер.

Попалась, Лора Баттлер из Эймсбери.

– Да сколько ж гостей милорд назвал, раз каждый день кого-то то в стирку, то в глажку в помощь шлют?! – возмутилась Люси, окинув взглядом предстоящий фронт работ. Стопка белья будто бы не становилась меньше.

– Видимо, всю империю.

В болтовне ни о чем время до обеда пролетело быстро, а после меня вернули в северное крыло. Я тепло попрощалась с Люси, радуясь, что удалось узнать эту наивную девушку лучше.

Но для приподнятого настроения был и еще один, более очевидный повод.

Теперь я точно знаю, где искать тебя, Лора Баттлер.

* * *

Сегодняшний день должен стать особенным.

Хочу просить графа отпустить меня на будущей неделе. Отправлюсь прямиком в Эймсбери, найду Лору, заночую там же, возможно, сниму комнаты…

Терпкий жасминовый запах вскружил голову, как только я вошла в покои. Трусливо поозиравшись по сторонам, убедилась, что его сиятельства здесь нет и аромат мне лишь мерещится. Насмехается надо мной, разъедает душу. Но чем дольше убиралась, чем ближе подбиралась к купели, тем отчетливее и плотнее становилась дурманящая дымка. Я замерла, глядя на отблески медного края и подозрительно принюхиваясь.

Это же…

Да. Оно!

Схватив кусок белоснежного мыла, прижала его к лицу и с упоением нырнула в пьянящий аромат.

Он не глядит на меня даже, продолжает делать вид, что меня нет.

Не могла остановить мучительно-сладкую пытку, пытаясь надышаться. И вот уже не я одна стояла в роскошной комнате, но он был где-то подле – близко, вокруг, везде. И руки его обхватывали мои плечи, и черные глаза светились золотом и смотрели с нежностью, а не злостью, и он наклонялся ко мне, чтобы сказать…

– О, Ганеша, опусти хоть каплю мудрости ему на голову, не дай опозорить свое имя на глазах у всего английского народа!

Громогласный вой Ричарда слишком резко вырвал из влюбленных грез, а потому я не сразу поняла, откуда звук. Вход лежал из покоев господина, а по другую сторону была большая зала.

Я вернула мыло на место и бросилась к стене. Благоразумно подхватила мокрую тряпку и прислонилась к той части холодного камня, откуда голоса мужчин слышались отчетливее всего.

– Никто не будет спрашивать, сколько лет назад мы познакомились, это мы уже проясняли, – едва слышно говорил Генри, почти не разжимая зубов. Что бы они там ни обсуждали, это явно выводило его из себя.

– Да, и также то, что эта информация нужна для тебя, а не для них. Давай еще раз. – Секундная пауза. – Кто это такая?

– Леди Элизабет Уолхарт, виконтесса, француженка. Мы знакомы около семи лет. Впервые встретились на приеме графини глостерширской. Она считает меня «славным». – На этом слове он, даю голову на отсечение, скривился. – И который год хочет возобновить общение.

– Отлично, вот так бы сразу! – ответил Ричард. – Кто это?

– Джордж Эттвуд, наследник маркиза Дорсета и наш гость. Молод, глуп, амбициозен и в высшей степени невежественен. Желает отправиться в Новый Свет, ведомый мечтами о приключениях, совсем не подозревая, что его там ожидает.

Эттвуд. Они обсуждали его, когда я была больна. Это имя записано у меня в дневнике. Чем они там занимаются?..

– Так, и где вы последний раз встречались?

– В Глостершире, незадолго до нападения.

– Ах! – Я зажала рот рукой, хотя жалостливый всхлип и так не коснулся бы их ушей. Тот день, когда он приехал раненый! На него все-таки напали!

– Ты тогда плохо справился… Сегодня нужно постараться лучше.

– И без тебя знаю. Я закупил виски, так что будем надеяться, что его любовь к спиртному перекроет мои оплошности.

– Ты уже думал, что… – Ричард замялся. – Что будем делать, если он причастен?

– Думал. Отпустим. С его болтливостью явно растрепал, что сам Жестокий Граф Одерли пригласил отобедать.

– Мудро. А затем?

– Добавим к остальным, кто будет на рождественском балу.

Еще одна пауза. И новый вопрос. Быть может, мне вовсе нельзя его подслушивать? Чем больше узнаю – тем больше становится область неизвестного!

Пока я раздумывала, мужчины перешли на индийский. Проклятие. Закусив щеку от обиды, я медленно распрямилась и затеребила тряпку в руках.

Кто напал на него?

К чему может быть причастен Эттвуд?

Что они собираются учинить на рождественском балу?..

Отличные вопросы. Прекрасно подходят для того, чтобы провести за их разгадкой остаток утра и так ни к чему и не прийти.

* * *

– Господин дает обед на четыре персоны, – вещала Констанция.

Глаза смиряли суровым взглядом каждую из четырех горничных, среди которых были и мы с Абигейл.

– Сервируйте стол на три смены блюд и готовьтесь прислуживать за обедом к четырем часам. Чай подать в малой зале. Начистите пепельницы и подготовьте виски, что вчера передали на кухню. За полчаса смените передники и чепцы. Если вопросов нет – приступайте.

Мы синхронно поклонились, после чего стайкой полетели на кухню. Следующие часы прошли в суматохе – мне доверили сервировку и наказали ждать в столовой, а потому я пропустила приветствие гостя и обмен любезностями.

Стоя у стены с опущенной головой, я вслушивалась в приближающиеся шаги и нетерпеливо кусала губы в ожидании обеда. Жестокий Граф, его индийский друг Радж, красавица Аделаида, голос которой раздавался в коридоре, и таинственный Джордж Эттвуд, который подозревается в причастности к некоему делу.

Фортуна… Что они задумали?..

– Прекрасное вино – еще одна причина, по которой Франция обречена на процветание! – резюмировал свою пылкую речь будущий маркиз Джордж Эттвуд и отпил из хрустального бокала в подтверждение своих слов.

Это был на удивление высокий, долговязый юноша несуразного телосложения – руки его будто бы слишком длинные для остального туловища, крючковатый нос занимал большую часть лица, а глаза блестели бусинками. Эту несуразность он старался компенсировать щегольским нарядом и манерами столь изысканными, что даже помпезными.

Сидя напротив Генри, он выглядел нелепо, как если бы мышка решила усесться перед носом льва.

– Вы сулите Франции блестящее будущее, основываясь на сомнительных успехах колонизаторских кампаний и… вине. – Голос Генри был в высшей степени спокойным и почтительным. – Но что вы скажете о долговом кризисе, что не разрешается из-за сопротивления парламента? Или о горожанах, которые вот-вот потребуют закрепления своего влияния законодательно?

– Вы забываете, что назначение Тюрго уже дает свои плоды. – Эттвуд вскинул подбородок в попытках скрыть неуверенность. – Проект об отмене повинности ведь почти закончен? Отменены таможенные поборы, есть реформа и поземельного…

– Тюрго поплатится за свои добрые намерения. – Несмотря на страшные слова, граф был все так же спокоен, будто беседовал о погоде. – Ад вымощен добрыми намерениями.

– Почему вы столь уверены, милорд?

– Вы давно были во Франции?

– В начале лета.

– О. – На лице Генри наконец вспыхнуло мимолетное удивление. – Я не был там более четырех лет, но состою в переписке с добрыми друзьями. Если же вы гостили там столь недавно, то должны быть осведомлены о противостоянии Людовика с парламентом лучше меня.

– Ваше сиятельство придает значение мелочам, не видя полной картины. Если новый король с Тюрго соберут Генеральные штаты…

– Монархия падет.

Такое резкое заявление вызвало изумление на светлом лице Аделаиды, а Ричарда заставило поперхнуться вином. Эттвуд же благоразумно скрыл горечь колкости за ядовитой ухмылкой.

– Созвать штаты – значит вступить в открытое противостояние с теми, кто не желает реформ и, более того, имеет на это законное право, – продолжил Генри. – Тюрго, на плечи которого вы возложили обеспечение благополучия, не сможет довести реформы до конца не только потому, что новый король мягок и добр, но потому, что он идет наперекор дворянству и духовенству – а ведь им эти законы и принимать. Что возвращает к первоначальному утверждению – Тюрго падет вместе с монархией. И если в этот момент не будут предприняты меры более решительные, или, упаси Господь, случится неурожайный год… – Генри пожал плечами. – Боюсь, Францию ждут очень непростые времена.

– Таких блистательных шуток я не слышал и в курительных комнатах Лондона, ваше сиятельство!

– Любое трагическое событие кажется невозможным до тех пор, пока не случится.

– Кхм-кхм. – Красавица Аделаида поспешила сгладить острые углы. – Милорд Эттвуд, Генри, сколько можно разговоров о политике? Пока вы за столом с прекрасной дамой, не расскажете ли лучше, какие новости удалось привезти с Монмартра?

Изящная реплика привлекла внимание гостя, и беседа вернулась в легкое русло. Генри не встревал, и, казалось, вовсе не слушал, потеряв всякий интерес.

Ты хотел узнать, причастен ли Эттвуд к чему-то? К чему?

Смех Аделаиды вытащил из размышлений.

– Но постойте, почему же вы гостили там в разгар сезона? Вот уж не думала, что француженки могут затмить наших леди.

– Леди Солсберри, вы лучше меня знаете, что во всей Европе не сыскать у невест манер более безупречных, чем в Англии. – Эттвуд расслабился, поддаваясь чарам Аделаиды и вина, коего выпил с бутылку. – Тихие, скромные, миловидные – воистину только английские леди могут стать лучшим украшением дома и отрадой мужскому взору.

– Рада слышать! Не хочется, чтобы такой видный жених ускользнул из родных вод, чтобы жениться на чужбине.

– Благодарю покорно. Вы можете быть спокойны, невесту я буду искать в Англии.

– Есть уже кто-то на примете? Поделитесь секретом – удалось ли какой-нибудь юной особе завладеть вашим сердцем?

– Леди Солсберри, – протянул Радж, – где вы – там непременно разговоры о делах сердечных.

– А что поделать, господин Эртон? Дайте даме возможность послушать о любви, если в нашей глуши такие новости – большая редкость! Милорд, не томите!

– Хотел бы я удовлетворить ваше любопытство, но, увы, нечем. – И Эттвуд расцвел. Будь он павлином, его пышный хвост уже давно бы пестрил перед глазами леди Солсберри. – На той неделе имел удовольствие посетить гостиные леди Эшвуд, где познакомился с прелестной особой. Впрочем, прелестных там было много, а, как вы знаете, я никогда не был обделен женским вниманием, но выше всех похвал была одна – прекрасна ликом, тиха и кротка. Но, увы! – Он развел руками. – Безродна, как дворовая псина. Дочь мелкого барона Ле Клера. Не слышали о таком?

Нет. Нет, нет, нет.

Забыла, как дышать и моргать. Костяшки пальцев, сжимающие графин с вином, побелели, а моя фамилия, звучащая голосом Эттвуда, эхом отскакивала от стенок черепа. Дочь мелкого барона Ле Клера.

Впервые за четыре года я оказалась к любимой Джейн так близко. Хотелось вырваться из вынужденного оцепенения, схватить нахала и трясти, пока тот не перескажет каждое слово, что слетало с ее губ. А затем огреть по голове чем-нибудь так крепко, чтобы из его памяти стерлось любое упоминание о ней. Любое.

Он ее не заслуживает. Даже взгляда недостоин!

– Никогда не слышала, – ответила Аделаида.

Я сделала несколько коротких вдохов, пытаясь вспомнить, кто я, где нахожусь и зачем. Если меня прибьют за неосторожность, я никогда не увижусь с Джейн, поэтому нужно держать себя в руках.

– Но, если эта девушка так прекрасна, как вы ее описываете, тогда и низкий титул не может быть препятствием к обретению подобного сокровища. Любовь не знает запертых дверей.

– Не все могут похвастаться возможностью самостоятельно делать выбор в пользу любви, – отрезал Генри. – Очень многие лишены подобной роскоши.

Повисла неловкая пауза.

Эттвуд и Аделаида задумались о сказанном, а Ричард наблюдал, как меня прилюдно пожирают глаза Жестокого Графа Одерли. Быть может, поэтому поспешил вмешаться:

– Предлагаю тост! – Он поднял бокал, желая привлечь внимание друга. – За то, чтобы любовь никогда не стала для нас роскошью, но была верным спутником каждого дня.

Отличная попытка, Радж.

Поддержав его слова, каждый отсалютовал бокалом и сделал несколько глотков. Аделаида на миг будто бы опечалилась, Генри казался серьезным, а Эттвуд – беспечным. После тоста бокал его опустел, а потому я поспешила приблизиться и наполнить его как можно бесшумнее.

Настолько, что будущий маркиз чуть дернулся, не заметив меня подле правой руки. Заплывший взгляд его впервые за вечер зацепился за мое лицо и остановился на нем дольше положенного.

Проверив, что не пролила ни капли, я тут же удалилась, но внимательное лицо господина проследовало за мной, и даже необходимость обернуться не прервала его.

Опустив голову, я мысленно слилась со стеной. Это плохо. Прислугу не должно быть ни видно, ни слышно, и такое внимание может говорить только о двух вещах. В лучшем случае я сделала что-то не так и теперь меня ждут розги. А в худшем…

– У меня такое чувство, будто я видел тебя раньше. Мы нигде не встречались?

Он говорил со мной. Ледяная дрожь скатилась вдоль позвоночника, когда я подняла испуганные глаза на Генри. Он, сжав губы в тонкую полоску, сдержанно кивнул – позволил говорить.

Несмотря на желание отбросить кувшин и придушить маркиза на месте, я старалась сказать учтиво и осторожно:

– Простите, господин, не думаю.

Мы с Джейн похожи. Не так, чтобы можно было спутать нас, но и не заметить сходства мог только слепец. Конечно, сестра была красивее – ее белокурые волосы ниспадали локонами, она была высокой и утонченной. Я же – худощавая и рыжеволосая, но все же что-то нас роднило – один высокий, открытый лоб, вздернутый нос, и глаза схожи формой, хоть и отличны цветом.

– Что ж, должно быть, обознался… – Эттвуд отвернулся прямиком под ядовитый взгляд Генри. – Вам повезло, ваше сиятельство. Нашли милую на лицо прислугу, а с этим сейчас тяжело – чтобы еще и кроткой и исполнительной была и не приходилось лишний раз пороть и пачкать руки, – он развязно рассмеялся.

То, что, по мнению Эттвуда, должно было растопить ледяное изваяние графа, казалось, привело того в бешенство. Не моргая, он смотрел на гостя с неподдельным гневом, а кулаки его сжимались вокруг столовых приборов.

– Вы правы, милорд, так и есть, – поспешила на помощь Аделаида – Ваше сиятельство, обед изумительный. Передайте благодарность повару.

– Да, Генри, фазан невероятен! – тут же подхватил Ричард, поддерживая подругу в спасении вечера. – Так вкусно, что, боюсь, я буду вынужден пропустить десерт.

За сменой блюд выходка Эттвуда позабылась, гости расслабились и углубились в обсуждение путешествий, предстоящего бала и вина. Лишь Генри оставался напряженным и хмурым, то и дело поглядывая на часы. Он бросал на Аделаиду многозначительные взгляды, и после одного из них леди сказала:

– Ваше сиятельство, как бы мне ни хотелось вас покидать, боюсь, пора откланиваться. Благодарю за щедрый прием и приятную компанию. Милорд, – она обратилась к захмелевшему Эттвуду, – было в высшей степени приятно познакомиться с вами. Надеюсь на скорую встречу на рождественском балу.

Обменявшись со всеми любезностями, Аделаида покинула столовую, джентльмены отправились ее проводить. Меня сразу же отослали в малую залу сервировать чай и виски, подготовить сигары, а остальных оставили убирать стол.

Роль леди Солсберри в сегодняшней пьесе была очевидной – без нее джентльмены точно бы переругались.

Струйка чая лилась в фарфоровую чашку с золоченым ободком. Поднимающийся от напитка пар затуманил мысли, которые и без того не блистали новыми идеями.

Я злилась на себя. Ругала и корила за то, что правда, кажется, была уже в моих руках, и тем не менее всегда ускользала песком сквозь пальцы.

Есть что-то еще. Что-то, чего я не замечаю, как бы близко ни подбиралась.

Дверь малой залы распахнулась. Радж шел подле захмелевшего Эттвуда, ведя с ним непринужденную беседу.

Генри же пересек комнату в два шага, бесшумно опустился в кресло напротив камина, подставляя лицо закатным лучам. Он не взял чай и не шевелился, казалось, даже не дышал. Прищуренные глаза неотрывно следили за гостем. Когда за мужчинами затворилась дверь, губы его растянулись в оскале, и он подался вперед подобно хищнику, готовящемуся сделать выпад.