Я не видела его чуть больше недели, и то, если вести отсчет с бдения у моей постели в момент болезни. А так – и того больше. Ладони предательски вспотели. Сердце металось, не находя покоя, и даже умывание ледяной водой меня не успокоило. Я поймала свое смазанное отражение в одном из огромных окон – не горничная спешила к господину, но скромная девушка с прогулки, в желтом платье и с непокрытой головой. Непослушные кудри пружинили по спине от торопливой ходьбы.

Он смотрел в окно, подставляя солнцу суровый профиль.

– Джесс, – прохрипел, не обернувшись.

Чтобы отвлечься от созерцания его силуэта, пришлось облизать губы и несколько раз моргнуть.

– Вы хотели меня видеть, милорд?

– Хотел извиниться перед тобой.

Я встряхнула головой, отгоняя глупые игры слуха:

– Простите, милорд, не понимаю вас.

Хоть развернулся он медленно, два обсидиановых осколка вонзились в меня болезненно резко. Не было в них ни единой золотой нити, и даже шрам его теперь страшил не так сильно.

– Хочу извиниться за то, что напугал. Я более не трону тебя, и не имел дозволения трогать. Это было неправильно. Неуместно. Вопиюще самонадеянно и жестоко. Я напугал тебя, за что приношу свои глубочайшие извинения. Этого не повторится.

Тягучая тишина стекала сквозь пальцы.

Больше не повторится. И хорошо. Я ведь именно так и решила, что нельзя нам сближаться – опасно. И он решил так же. Вот и хорошо, да только…

Он извиняется, а сам меня от болезни спас.

– Благодарю, милорд, – склонилась в пояс. – Вы милосердны, оттого с подобными речами ко мне обращаетесь и… Помогли во время нужды, не позволили болезни одолеть тело и прибрать к рукам душу.

Услышала, как приближается он ко мне. Близко. Еще ближе. Так непозволительно, что, если поднимусь, могу и коснуться его ненароком.

– Рад, что тебе лучше. За то, что самовольно покинула покои, наказывать не стану. Понимаю, почему ушла. Поднимись.

Шепот отдался томительным ознобом – его захотелось запереть внутри и перед сном слушать. После попытки побороть смущение я взглянула на него.

Генри…

– Я так беспокоился о тебе. Так жалел, что из-за меня убежала. Джесс…

Я знала, что это произойдет. Знала и отмахивалась от образа играющего на скрипке мужчины всякий раз, как он затмевал разум. Во имя чего? Чтобы он затем смотрел на меня так? Черные глаза, подернутые дымкой, судорожно скакали по лицу, будто пытались найти в нем что-то. Остановились на губах. Он затаил дыхание, когда подался вперед.

Пожалуйста.

Губы приоткрылись ему навстречу, когда показалось, что мир погиб. Перестал существовать под тяжестью всех непрожитых нами судеб и упущенных возможностей. Столько времени, сил, переживаний было растрачено впустую, чтобы только сплести нас в этом моменте. Когда его жар почти касается моих губ и я умираю от желания поддаться запретному искушению.

Все это так просто. И всегда было просто.

Мы – лишь люди, что однажды поддадутся вечности и проиграют ей, отдавая сердца на растерзание времени.

Так чего мы ждем?..

Склонившись в дюйме от моего лица, Жестокий Граф замер. Едва ощутимый взмах руки оживил его каменное изваяние.

– Веточка, – шепнул он. И вправду, в пальцах мелькнула крохотная веточка, увенчанная изумрудным листочком. – В твоих волосах.

Он протянул ее мне. Оттуда, где стоял сейчас – недопустимо далеко, на расстоянии вытянутой руки и даже дальше. Я бездумно уставилась на кусок дерева, не желая возвращаться в действительность.

Ветка. Конечно.

– Спасибо, милорд. – Злая ухмылка, не таясь, вспыхнула на лице.

– На неделе я собираюсь на охоту. Твое самочувствие позволит присоединиться?

– Конечно, милорд.

– Славно. Тогда ожидай распоряжений.

– Как прикажете.

– Это все.

Я переминалась с ноги на ногу, вновь вливаясь в роль прислуги. Это отрезвило, и я, последний раз насладившись жасминовым дурманом, вылетела из залы.

Половину воскресной ночи я выписывала в дневнике имя «Генри Одерли», которое размывалось под градом соленых слез.

* * *

– Я так… скоро… совсем пальцы себе сотру… – Со лба Бекки на полированный комод ручьем тек пот.

Какое счастье, что работы в восточном крыле не убавлялось – комнаты оживали и преображались, и я представляла, как угрюмое поместье наполнится гостями, повсюду будут кружиться юбки разодетых дам и юноши во фраках.

Пользуясь любой свободной минутой, я бежала на помощь прислуге и драила, таскала, полировала… Все, лишь бы не видеться с Жестоким Графом Одерли.

Платье прилипло к спине, пальцы свела дрожь. Я прижала кисть к себе, разминая ее, перевела дыхание.

– Кто ж знал, что полировка – такое непростое дело?..

– Все, кроме личных горничных вдовствующих госпож. – Ответом на этот укол стал тычок в плечо.

– Дже-е-есс! – закричала с другого конца комнаты Люси. Из-за спинки огромного дивана показалась ее голова – она кивнула мне в приветствии. Я тепло улыбнулась девушке, с которой мы мыли окна в первый день службы, а после не раз обедали и перекидывались жалобами по дороге в церковь. Обрадовавшись возможности отвлечься, я вытерла руки о передник и подошла к Люси, что сидела на полу у пустого ведра.

– Как дела? – тоненьким, но веселым голоском спросила она.

– Пойдет, Люси, как твои?

– Да как они могут быть, когда рождественские приемы на носу? Я уже коленей совсем разогнуть не могу. – Голубые глаза ее обратились к раскинутым ногам. – Не окажешь услугу, а?

– Что такое?

– Полы тереть надо, а раствор кончился. Подумала, вдруг тебе размяться и к кладовым прогуляться захочется…

– О да! – едва не подпрыгнула я. – Конечно. Конечно, я принесу.

Ее благодарность летела уже мне в спину вместе с наставлениями о том, что целое ведро осталось меж кладовой и каминным залом.

Радуясь внезапному перерыву, я оглядела коридор. Дождалась, когда двое дворецких исчезнут за дверьми в дальние покои, подловила момент и сладко потянулась. Все тело вытянулось в струнку, сбрасывая напряжение с задеревеневших мышц. Покачавшись на носках взад-вперед, я впитала каждый лучик наслаждения, что согрел облегчением уставшее тело.

Как мало на самом деле нужно для счастья.

Я сдула упрямый локон со лба, направляясь в сторону каминного зала.

Всего-то потянуться. А вот если бы еще и силы иметь, чтобы расследование продолжить… Было бы совсем замечательно.

Как вернусь, могу Бекки еще про сбежавшую Лору расспросить. А вот про загадочное «анкер» она, боюсь, ничего рассказать не сможет.

Носки туфель остановились у большого медного ведра, до краев наполненного раствором.

Тяжелое какое. Идти надо будет аккуратно.

И я двинулась в обратную сторону большой гостиной восточного крыла, глядя в мутные воды.

Анкер. Анкер. Анкер. Что бы это могло значить? Имя?

Как жаль, что болезнь накатила прямо там, иначе я могла бы запомнить больше, чем единственное слово, алфавит и детские рисунки. Кажется, там были две неумелые рожицы. Одна улыбчивая, а вторая злая будто бы, нахмуренная. Анкер, анкер, анкер… Два лица, алфавит, анкер…

Мерное плескание раствора вторило неторопливым шагам. Впереди слышались приближающиеся шаги, но я уже поймала догадку за горло и не собиралась ее отпускать.

– Анкер… – прошептала, напряженно вглядываясь в ведро. – A, B, С, D… – Если там был алфавит и еще два детских лица…

Шаги становились все громче.

– Что, если один – из Англии, второй – из Индии? – Я ощутила тяжелый запах сандала и услышала знакомые щелчки пальцами. – Один мог учить своего друга английской речи, а второй – индийской. Если граф Одерли – это одна детская рожица, что писала английский алфавит, то второй ребенок, что учил чужую речь, – это…

Я замерла, чувствуя на себе взгляд приближающегося мужчины.

Анкер.

– Господин Эртон.

Я присела перед Ричардом в неуклюжем поклоне, из-за чего раствор из ведра расплескался, заливая юбку и левую лодыжку.

– Джесс! – весело присвистнул он, тут же меняясь в лице. – Что здесь проис…

Проследив за испуганным взглядом, я увидела образовавшуюся лужицу раствора, что с шипением разъедал подол моего платья вместе с кожей на левой ноге.

* * *

В нос ударил запах истлевшей ткани и плоти. Я отшатнулась, выронив ведро – оно с грохотом рухнуло, расплескав содержимое на пол. Деревянные половицы вмиг впитали литры ядовитой жидкости. Потемнели.

– Боже правый! – воскликнул Ричард. Едва ли уничтоженный пол беспокоил его – нет, обескураженный взгляд был прикован к пятну на моей ноге. Кажется, только теперь я начала чувствовать боль.

Острая, как лезвие ножа, и яркая, как пламя тысячи свечей, я увидела ее прежде, чем ощутила. Вид лодыжки, на которой алело багровое пятно голой плоти с шипящей по краям пеной, ослепил ужасом.

– Я не… это не я…

Чудовищная сцена поплыла перед глазами, по щекам покатились крупные бусины слез. Ногу будто бы прижигали раскаленным оловом, но я не могла отнять его.

– Джесс. – Ричард оказался рядом, подхватив меня под руку. Аромат сандала был гораздо приятнее вони прожженной древесины.

– Идти можешь?

– Д-да.

– Отлично. Отведу тебя к Генри.

– Нет! – воскликнула я в сердцах. – Нет, пожалуйста, только не к милорду! Зачем беспокоить… Помогите до кухни добраться, там подруга, она поможет.

Нет там подруги. Но в восточное крыло на глаза слугам идти я не собиралась.

– Думаешь, подруга с таким справится? – Вопрос был явно ироничный, потому что Ричард повел меня в сторону северного крыла. Я запротестовала по мере своих сил, непозволительно близко прижимаясь к телу господина.

В кармане расшитого сюртука что-то зашуршало.

Бумаги?

Идея вспыхнула в сознании сквозь боль. Я подняла взгляд на мужчину.

– Господин, пожалуйста. – Уперлась каблучком здоровой ноги в пол, пытаясь его остановить. – Не надо! Я ведь совсем недавно оправилась, это ж позор какой! Что я за прислуга такая, что болеет чаще, чем служит? Что милорд подумает обо мне?

– Что пострадала не по своей вине, что еще должен думать? Я ведь сам все видел!

Мы обернулись к злосчастному ведру, из которого давно вытекли последние ядовитые капли.

– Щелочь… – пролепетала я.

– Щелочь?

– В ведре была… Мы добавляем в растворы, так чище становится. Но немного, обычно несколько ложек, а здесь… – Взгляд опустился к разъеденным краям платья. – Должно быть, кто-то ошибся.

Люси? – Я тряхнула головой, отгоняя эту мысль. – Не может такого быть. Я ей ничего не сделала. Это ошибка. Она ошиблась.

– Ничего себе ошибка, да она тебе чуть ноги не стоила! А если бы вся облилась? Сверху донизу, головы не считая? Что тогда?

– Тогда, полагаю, только голова моя и уговаривала бы вас не тащить обугленное тело к милорду. – Я зажмурилась от того, каким неудачным получился следующий шаг.

– Тише, Джесс… И как тебя на шутки хватает?

– А что делать? Жизнь горькая, только юмором подсластить и можно.

Легкий смешок содрогнул его тело.

– Понимаю, почему Генри в тебе души не чает.

Я бы улыбнулась такой несусветной чуши, если бы лицо не искажала гримаса боли.

То ли от моих увещаний, то ли от заунывных жалоб, он согласился отвести меня на кухню, но обязался доложить графу о случившемся. Чтобы знал, что мне может понадобиться время на восстановление.

– Точно справишься? – участливо спросил он, снимая с плеча мою руку.

– Конечно. Господин Эртон… Благодарю вас. Вы поступили как джентльмен, и я не забуду вашей доброты. Я у вас в долгу.

– Кто принял благодеяние с благодарностью, тот уплатил уже первый взнос за него. Поправляйся, Джесс.

С этими словами он оставил меня наедине с мыслями о благодарности и долге.

И бумагой, украденной из его сюртука, в руке.

* * *

– Иногда мне думается, что ты проклята.

В танцующих бликах свечей кудри Джека становились шоколадными. Заколоченные окна не пускали закатных лучей, и мы расположились в мягком полумраке свечей, что принесли с собой – их было достаточно, чтобы осветить накрытую мебель, пыльный ковер и повязку на лодыжке, которую Джек заботливо менял.

– Почему?

– Только оправилась, и снова несчастье. – Бинт опустился на пол.

– Глупости. Это моя неосторожность, вот и все. Жива ведь?

– Разъело верхний слой кожи, через пару дней уже будешь порхать как бабочка. Но, Джесс, возможно, останется след.

– Пускай. Будет мне напоминанием не таскать тяжелые ведра и никогда не добавлять больше полутора ложек щелочи.

Его большая ладонь легла на лодыжку и приложила к ране смоченный в лекарстве бинт. Раскаленные иглы жгли под кожей, я втянула воздух сквозь зубы со свистом.

– Прости! Больно?

– Нет, все в порядке. Бывало и больнее.

– Да? Когда это?

– Ты думаешь, я никогда с лошадей не падала?

– А доводилось?

– Конечно, – усмехнулась я. – Когда бывшая госпожа только усадила на лошадь, чтобы на охоте помогать, я не проехала и десяти шагов, как кобыла меня сбросила.

– Не может быть! У господ лошади должны объезженными быть, покладистыми. Да что за конюх там у вас служил?

Я опустила глаза, вспоминая, как не госпожа, но отец сажал меня в седло.

– А вот представь себе. Упала на бок, а затем ребра болели ух как! С неделю ходить было больно.

– Уж я-то знаю, – фыркнул он. – Сколько раз меня скидывали – не счесть. Был один жеребец, Дьябло, вот он до самой старости едва кого к себе подпускал. Ну а я, как пришел, молодой был. Дай, думаю, объезжу, покажу, чего стою.

– Объездил?

– Конечно. – Он наклонил голову слишком близко к моей лодыжке, чтобы откусить край бинта. Темные кудри блеснули в огоньках свечей.

– И как ты это сделал?

– Тайна, не взыщи. Знай только, что под натиском любой зверь и человек ручным становится. А будет то натиск доброго слова или кнута… Это каждый выбирает по себе.

Скрипучая дверь распахнулась, не дав задуматься над его словами. Мы синхронно обернулись туда, где со свечой в руке стоял Жестокий Граф Одерли. Танцующий огонек озарял лицо контрастными тенями. Глаза-ониксы глядели внутрь меня с каким-то новым, неясным выражением, челюсти стиснулись в напряжении.

– Милорд! – в один голос вскричали мы с Джеком, подскакивая на ноги. К счастью, ранение уже не мешало движению, и я отпрянула от конюха, стыдясь бог знает чего.

– Оставь нас, – отрезал граф, не глядя на юношу, но тот сразу понял, что холодные слова предназначены ему. Одними губами Джек произнес «поправляйся» и вышел прочь, оставляя меня наедине с милордом.

– Как нога? – сухо спросил он.

– Благодарю, все обошлось. Могу беспрепятственно нести службу.

– Почему ко мне не пришла?

– Я… – Пальцы затеребили передник, пока ум пытался придумать ответ. Не хотелось говорить правду.

Главное, чтобы с этим недоразумением никак не связали пропажу бумаг Ричарда. Который, вероятно, и не Ричард вовсе, а Анкер.

– Ясно, отчего из покоев в ночи сбежала и сейчас не обратилась. Значит, правду доложили.

Он сделал шаг в комнату, а я попятилась от него испуганной мышкой.

– О чем вы, милорд? – Голос предательски дрогнул.

– Знаю, что на конюшню к нему ходила. Знаю, что Лалит видела, мазь ему носила.

Поясница уперлась в жесткий подоконник – отступать было некуда. Мороз пробежал по задней стороне шеи, вверх к затылку.

Ему докладывают? Фортуна, ему все докладывают! Что еще знает? Что подслушиваю? Церковь? Мистер Холт? Господи, мистер Холт!

Разрастающийся страх стал больше, чем грудная клетка, он протянул щупальца в голову, в живот и в конце концов стал больше всего тела, вылившись в нервную дрожь.

Угольные глаза прожигали дыру, наслаждаясь каждой секундой моего отчаяния. Он торжествовал. Все приближался и приближался, пока жар свечи в его руках не достиг моей груди.

Мысли неслись вверх на чердак, хватали деньги и дневник, пускались бегом из поместья. Через лес. Как Лора.

– Дрожишь. Если от страха, то бояться нечего. Не накажу. И даже его не трону, если таково твое желание.

– Что? Милорд… О чем вы говорите?

– О конюхе.

Удушливая пелена испуга подернулась. Я сумела сморгнуть лихорадочный страх за свою жизнь, схватиться за спасительные остатки здравомыслия.

– Конюхе? Зачем… Зачем же его наказывать? Он н-ничего не сделал, клянусь…

– Как же, не сделал?

– Милорд… Простите, если Джек провинился пред вами, уверяю, он это не со злого умысла, а лишь по н-незнанию…

– Провинился, – тихо сказал граф. – Да кто ж его осудит?

– За что?! Милорд, вы правду сказали – ходила к нему и мазь носила, когда он наказан был, но это я…

Он наклонился ближе, а я теснее вжалась в деревянный подоконник. Фортуна, помоги.

Искорка благоразумия замерцала сквозь мое отражение в пустотно-черных глазах. Предположение – невероятное, безумное предположение вспыхнуло где-то на задворках сознания, становясь все ярче.

– Погодите, вы… Вы не об этом спрашиваете, а об?…

Фортуна, он что… Ревнует?

– О господи! – Не выдержав напряжения, я прижала руку ко рту. Тяжесть тысячи жизней свалилась с плеч, и задышалось так легко и свободно!

Не нужно сбегать, лишаться языка или умирать! Не раскрыл меня, не раскрыл!

Подняв ясное лицо графу, я более не таила леденящего страха.

– Милорд, – выдохнула я. – Приходилось ли вам быть вхожим в совершенно новый круг незнакомцев?

Вопрос и смелость, с какой он был задан, застали его врасплох. Он чуть наклонил голову, с интересом разглядывая меня.

– Приходилось.

– Тогда вы знаете, как ценно внимание любого, кто может помочь освоиться. Для меня такими людьми стал Джек и… Две девушки из прислуги. Общий труд и быт сближают, а мое умение ездить верхом стало еще одной общей темой. Мы с Джеком дружны, милорд, и только. Как добрые соседи. Слуги. Друзья.

Долгие мгновения он всматривался в меня с особой пристальностью, будто выискивая доказательства лжи. Но их не было – в кои-то веки я сказала чистую правду, и упрекнуть меня было не в чем. Морщинка меж его бровей перестала отбрасывать такую контрастную тень.

Генри приоткрыл рот, чтобы сказать что-то, но сумел поймать слова на кончике языка. Вместо этого осторожно протянул ко мне руку, коснулся рыжего локона, спадающего на лоб.

– Можно?

Я робко кивнула, задыхаясь в противоречивости этой просьбы и наших положений, ощущая, как горячо становится внутри. Его палец, едва касаясь лба, заправил кудряшку под край чепца. Продолжил путь, соскользнув к моему уху, невесомо огладил скулу, угол челюсти, пока наконец не обхватил подбородок. Обратил пылающее лицо к себе.

– Впредь будь осмотрительна, Джесс.

Отстранившись, он вышел, оставив меня стоять на дрожащих ногах. Взволнованную. Растерянную. Цепляющуюся за подоконник и разбитые осколки рассудительности.